Книга Революция в Никарагуа. Становление бойца-сандиниста, страница 41 – Омар Кабебас

На следующий день мы тронулись в путь. Но предварительно нужно было уничтожить следы от костра, от приготовления пищи. Делается это так. Камни следует разбросать, затем отрывается яма, и головешки, пепел и уголья зарываются в нее. Сверху все засыпается листвой так, будто здесь никого и не было. В ту ночь мы спали не в гамаках. И с утра двинулись лесом, а не по грязи. Опять начались трудности с лианами. Рюкзак цеплялся за них, и трудно было даже шаг ступить, поскольку надо пролезать под кустами, протягивая рюкзак за собой. Это страшно изматывало. В тот же день мы вновь вышли на дорогу и добрались до дома Эвелио (Нельсона Суареса) в местечке Лас-Байяс. До дома оставалось метров сто, когда я увидел, что крестьянин-проводник остановился и сделал знак, чтобы мы соблюдали тишину. Потом он взял мачете и постучал им о палку, после чего двинулся к небольшому ранчо. Когда ему оставалось пройти метров пятьдесят, послышался ответный сигнал. Так мы оказались на этом ранчо: кухня, там и сям приткнувшиеся дети (один из которых только‐только родился). Вся утварь была сделана из соломы и дерева. Деревянным был и навес… плетенная из прутьев подстилка… Стола не было. Вообще не было ничего, что было бы сделано с применением технических средств. Разве вот два пластиковых стаканчика. Хозяева уже отужинали, но нас они угостили тортильей. Там мы переночевали. А утром, часов в шесть, мы добрались до стоянки связного, где находился Сильвестре. Не знаю, уж чего я и ожидал от этого связного, но на меня он произвел глубокое впечатление. Я беседовал с этим Сильвестре, естественно, не зная, что он и есть Хосе Долорес Вальдивия. Никогда мне не забыть, как мы пришли туда, где находился он и еще пятеро товарищей. Дело в том, что Вальдивия встречал новичков и перебрасывал их к другим товарищам, располагавшимся несколько дальше. К Рене Техада, например, до которого от Сильвестре было два дня пути. Рене Техаду звали Тельо. Но когда мы пришли к Сильвестре, то, не знаю почему, я решил, что мы добрались до партизанского лагеря… Там в горах был глубокий овраг, где валялось гигантское упавшее дерево. Я решил, что упало оно недавно. Листочки на нем были еще зелеными, само же дерево перекрывало овраг, оставляя между стволом, покрытым густыми ветвями, и землей достаточно пространства. Так вот, товарищи расположились под этим громадным деревом, укрываясь среди его больших ветвей, которые были так велики, что на них развешивались гамаки. Мы подошли и подали сигнал (троекратный стук). Прозвучал ответ, и потом показались лица, разглядывавшие нас. Классическое, так сказать, любопытство. Затем появился худющий-прехудющий бородач с вытянутым и эдаким твердокаменным лицом, словно бы он не слишком был доволен нашему приходу. Я куда как больше обрадовался, что добрался туда и увидел товарищей, соединился с ними. Он же был сух, серьезен и напряжен, этот носач в рубашке цвета кофе и зеленых, но не военного пошива, а цивильных брюках, с кожаным ремнем, на котором висел пистолет. Нет, он был одет не по-военному, но носил одежду, которая была где‐то между гражданской и военной. Партизанской, так сказать.

Там же находились Флавио и приземистый коротышка Эдвин Кордеро (сейчас он делегат МВД по 4‐му региону). Его мы называли Доктор, поскольку раньше он учился на медицинском. Со мной ему переслали из города корреспонденцию, которую я передал. Там же мы стали набивать патронташи, попытались экипироваться, поскольку оттуда уходили в горы, где, как мы считали, в огромных партизанских лагерях должны были располагаться наши основные силы. Теперь мы уже почувствовали голод, но еды‐то не оказалось. Только то, что принес один сотрудничавший с партизанами крестьянин. Но был он очень беден, так что на всех пришлось три тортильи и немного фасоли, т. е. каждому по чуть-чуть. А голод уже давал о себе знать. Мы побеседовали с Вальдивией, и он меня узнал, поскольку заговорил со мной об университете, ну, как он там, как дела с университетской реформой. Вспомнили мы и былые выходки. Не знаю, был ли Сильвестре знаком с моими братьями, но речь зашла о них: «Видишь ли, браток, в партизаны я уходил в воскресенье, а уже в следующую среду мой брат Чема и я должны были бы получить дипломы». А Эмир тогда еще учился на четвертом курсе экономического. В общем, я сказал Сильвестре, что нас было четверо братьев и что я уверен: мои братья тоже уйдут в партизаны. На это он мне ответил, что да, и что матери должны будут быть довольны, если хотя бы один из их сыновей вернется. Вот так! Видал бы кто, как эти его слова потрясли меня. Этим «хотя бы один вернется»… То есть он гораздо лучше понимал ту реальность, о которой мы размышляли, еще когда ехали в джипе. И так оно и было. Действительно, было бы слишком – надеяться, что все мы вернемся живыми. Ведь не в кино же все происходило, нет, не в кино… И действительно, так оно и случилось, из всех четырех братьев вернулся один я. Ну, ладно… Стало быть, там мы привели себя в порядок, экипировались и подлечили свои растертые ноги и ссадины. Тогда же я впервые сходил «по-большому», поскольку уже три дня как не мог этого сделать. Так вот, я сказал, что пойду… того… И знаете, что я услышал? Что вот, мол, возьми мачете, отрой им ямку. Ну и когда все закончишь, то забросай землей и сверху листьями, чтобы следов не оставалось (для партизан очень важно не оставлять следов). А туалетная бумага где? А листья на что, ответили мне. И вот я, бедняжка, весь из себя болящий, пошел и вырыл себе ямку и… в общем, только позднее я научился решать эту проблему… Даже помыть руки было негде, и я их вытер о землю. Той же ночью меня послали к Тельо (Рене Техада). Но добраться к нему затемно мы не смогли, поскольку по дороге встретились затруднения. Шли мы втроем, я и два крестьянина, которые были хорошими ходоками. Впереди шел Педро. За ним я. А замыкающим был Аурелио Карраско. Я нес вещмешок из тех, которые можно благодаря ремням нести на спине. Как вещмешки, используемые милисиано. Только представь себе, я шел вместе с Аурелио и под опекой этих двух известных ходоков. Ведь Педро был одним из первых партизанских проводников (это тот, что шел впереди). А в тот момент он вообще был основным партизанским проводником, ветераном Синики. Мать же его была крестьянкой из Куа. Может быть помнишь, о них еще песня была? Так вот, Венансия – это его мама.