Книга Революция в Никарагуа. Становление бойца-сандиниста, страница 39 – Омар Кабебас

В тот день на протяжении всего перехода я размышлял о партизанском лагере. Шел и припоминал все, что нам рассказывали о горах. Ведь для горожан горы были мифом, были, как я уже говорил раньше, символом. Я представлял себе лагерь, представлял Модесто, ну, какой он из себя, и гадал, был ли я с ним до того знаком. Словом, хотелось поскорее добраться до лагеря и все себе уяснить. Именно уяснить. Причем раз и навсегда. Познать изнутри все то, во имя чего работал почти шесть лет, не зная ни сна, ни отдыха. Так вот, если посреди этого ада, усталый и весь в грязи, при отсутствии элементарных удобств и с ноющим от боли телом я и был счастлив, то лишь от того, что наконец‐то на своих двоих я добрался сюда и вот-вот лично увижу партизан, этих знаменитых людей, людей, подобных Че. Какие у них бороды? Как они готовят себе пищу? Как прошли бои, как они работают с крестьянами? Скоро я должен был попасть туда, где находилось все наиболее тщательно укрываемое и засекреченное, наиболее цельное и нетронутое, чем располагал СФНО, в его святая святых. Это было самое сердце Сандинистского фронта, фронта Карлоса Фонсеки и т. д. Карлоса, которого я так никогда и не видел. Вот что питало мою волю. Уж не знаю, что это было, проявление мачизма или внутренняя необходимость подавать пример. Впрочем, полагаю, что более всего здесь проявилось глубокое чувство стыда, которое овладевало всеми нами и подстегивало меня, когда выматываясь на маршрутах, приходишь к выводу, что ты (поскольку физически слаб, и до гор выпивал да курил, а не занимался физзарядкой, а здесь взялся за сугубо мужской, лишь крестьянину по силам, труд) стал всем обузой. Я сознавал свою непригодность. И это после того, как я уже привык ходить во главе студенческих маршей и пешком добирался до Манагуа. Эдакий, понимаешь ли, герой в глазах девушек, а тут вдруг стал жалким ничтожеством. Хотя в глубинах души своей ты понимал, что должен превозмочь все. Лишь в иные моменты, когда на ногах начали появляться первые волдыри, а потом и раны, я, опускаясь на самое дно бессилия, считал, что ничего не выйдет. А тут еще эти синяки. Что ни шаг – то синяк. Во время перехода наступает такая минута, когда тело и одежда – словом, все, что ты несешь на себе, начинает жить как бы в одном ритме. Сердце бьется в том же ритме, что и патроны – те, что в заднем кармане брюк, и те, что привешены в платке сбоку к ремню, трут тебе ягодицу. Также в унисон пистолет шлепает по определенному месту. В общем, начинаешь понимать, что синяк от пистолета и синяк на ноге, как и стертые ягодицы и волдыри на ногах причиняют боль пульсирующую в унисон с биением сердца. Ты идешь – и всем телом, всем организмом ощущаешь (и на коже, и под кожей) болевые толчки. Измочаленный и усталый, ты так напряженно стараешься не поскользнуться, что буквально впиваешься глазами в то место, куда собираешься поставить ногу. То есть зрение, слух и биение сердца, ноющие синяки, боль в ноге, поставленной на землю, и боль от неудобно прилаженного пистолета и царапающих патронов – все это сливается воедино, в один приступ боли от каждого движения идущего человека.

Тогда‐то, в перерыве между приступами боли, распадающимися на все эти небольшие болезненные толчки, о которых я рассказываю, вновь и вновь вспоминаешь образы тех, кого покинул, и представляешь себе, какова же она, эта тайна, в которую ты проникаешь. Ты чувствуешь, что и это дается лишь преодолением еще одного приступа боли. Боли в сердце, боли в легких (дыхание выравнивается по приступам боли). Хотя внешне все это выглядит, словно человек просто идет. Меня ужасало, что вдруг кто‐нибудь разглядит мое внутреннее состояние, и потому лез из себя, чтобы поэлегантнее сносить эти приступы боли. Сносить их как воин и партизан. Сносить по-рыцарски, мужественно и с доблестью. Таким образом, на это испытание я отвечал подчеркнутым самоутверждением своего мужского «я», опираясь при этом на привычку подавать пример, хотя здесь меня никто и не видел. Плюс к этому мне очень хотелось скорее встретиться с настоящими партизанами. Это служило мне поддержкой. Все здесь заключало в себе тайну, все было внове. Я внимательно наблюдал за крестьянами, за тем, как они все делают, чтобы потом так же делать самому. Вот кто‐то сказал: «Давайте готовить пищу». А как и где? Ведь я думал, что следует разбить лагерь, а уж потом заботиться о пище. И где достать то, из чего ее готовить? И в чем? Где, к примеру, кастрюли? Или печь, ну ладно, хоть какой-никакой очажок. Какое наконец блюдо мы будем готовить?.. А надо заметить, что когда мы были в пути на марше, то до нас долетали какие‐то рыкающие звуки. И мы подумали, что это ягуары. Я даже быстренько подсчитал, что их было не меньше трех и что их можно прикончить из пистолета пятью патронами. Ружье это, забитое грязью, – к черту! – думал я, а вот из револьвера я бы их – пам, пам – и точно шлепну. Уж крестьянин‐то должен знать, что делать, когда сталкиваешься даже с пятью ягуарами. Но крестьянин-проводник сказал, дескать, ничего подобного. Это вовсе не ягуары, а обезьяны. Да, да, обезьяны, эти чертовы обезьяны-конго. Противные и смердящие, и мясо у них жесткое. К тому же оно страшно воняет! Но с голодухи кажется вкуснейшим. О, этот суп из обезьяны! Не суп, а супище. Его варят четыре часа. В общем, наш крестьянин сказал: «Подстрелим-ка обезьянку. Дайте мне ружье. Эухенио, вы, Эухенио, пошли со мной». О, как прекрасно было идти не по грязи и ничего не нести. Оставил я и забитое грязью ружье. Выложил из заднего кармана патроны. Правда, и руки, и ноги мои были абсолютно разбиты и делать дополнительные переходы я, что называется, не жаждал. Но дабы не показать свою усталость и также желая посмотреть, как все это делается, я все же пошел. Тогда‐то я и увидел обезьян, их стаю, целую тучку обезьян, скакавших по кронам высоких-превысоких, метров в сто, сто с лишком, деревьев. Они сидели на ветках, перепрыгивали с кроны на крону. Да они просто бегали по веткам деревьев. А ведь обезьяна похожа на человека. Так‐то. А теперь я расскажу об одном очень тяжелом воспоминании, связанном с обезьяной. Итак, ружье нацелено, и – паф, как я и говорил, невдалеке упала одна обезьяна. Знаешь, эдакий крупный экземпляр до полуметра, а то и до метра длиной. До этого я никогда не ел обезьян.