Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 76 – Марван Баргути

Всё это время поддержание контактов с внешним миром и работа из камеры были невероятно трудными, почти невозможными задачами. Но я был полон решимости продолжать борьбу и любым возможным, пусть и призрачным, способом содействовать укреплению интифады и доблестного сопротивления, а также укреплению национального единства, в которое я всегда верил как в единственную ограду, защищающую борьбу нашего народа, его сопротивление и его будущее. Я всегда стремился работать над облегчением страданий нашего народа, веря, что облегчение страданий укрепит его стойкость и сплочённость перед лицом любых испытаний.

Стало окончательно ясно, что лицемерные слова и действия оккупационного правительства были нацелены только на то, чтобы сорвать перемирие, ослабить его и не дать ему принести плоды, и были основной причиной его конечного провала.

Что касается самой «Дорожной карты», созданной квартетом для Абу Мазена, то поначалу у некоторых возникла наивная надежда, что она сможет остановить агрессию и облегчить страдания палестинского народа, включая прекращение осады, КПП, убийств, арестов и освобождения хотя бы части заключенных. Я тоже допускал мысль, что это правительство сможет возглавить процесс всеобъемлющих, давно назревших реформ в Палестинской администрации и её институтах. Несмотря на добрые намерения самого Абу Мазена и наши попытки помочь ему в интересах нашего народа, у этого правительства с самого начала не было ни малейшего шанса на успех в условиях агрессивной израильско-американской политики, направленной на его дискредитацию, и внутренних препятствий. Не секрет, что президент Арафат, видя в этом манёвр по его собственному устранению, ставил препятствия на пути успеха этого правительства и работал над сокращением срока его жизни. В результате правительство пало быстрее, чем ожидали многие, включая, вероятно, и самого премьер-министра Махмуда Аббаса, который подал в отставку в сентябре 2003 года.

Хотя я находился в одиночном заключении и под полной изоляцией, история с перемирием доказала, что мне удалось сыграть важную, даже ключевую роль в его организации и в помощи по предотвращению внутренней смуты. Это вызвало настоящий шок у оккупационного правительства, когда оно услышало о перемирии – поначалу оно отказывалось верить, что я могу играть такую роль даже из глубины изолятора. Криминальный оккупант Шарон так и не смог положить конец моей роли в борьбе, политике и организации, несмотря на тюрьму, пытки и изоляцию. Этот период доказал мне и всем, что воля и вера человека, подкреплённые правым делом, сильнее любых железных оков, колючей проволоки, высоких стен и темноты камеры. Это придало мне ещё больше уверенности и решимости, укрепило мою стойкость и усилило во мне дух противостояния оккупанту и тюремщику, который думал, что, заперев тело, он запрёт и мысль.

Меня искренне обрадовало это прекрасное, ответственное сотрудничество, проявленное братьями в руководстве фракций в тот момент, а также народный энтузиазм, поддержка и сплочённость вокруг соглашения. Меня очень огорчила и возмутила позиция немногих внутри нашего же лагеря, которые объявили соглашение чуть ли не предательством, сказав: «А что же нам тут делать, в руководстве? Разве мы не должны всё решать?». Конечно для этого конструктивного национального движения было бы лучше, если бы оно рождалось в условиях полной открытости и участия всех, а не как инициатива, рождённая в камере заключённого. Это была не попытка кого-то превзойти или конкуренция за положение, а отчаянная попытка спасти жизни и дать народу передышку. К сожалению, это вызвало и зависть, так как некоторые думали, что тюремная камера должна означать конец пути, и что занавес должен опуститься на мою роль, мой голос и мою позицию, которая беспокоит не только врагов, но и коварных, злобных, лицемерных и трусливых среди своих, чья роль всегда была и остаётся одной из причин наших продолжающихся страданий. Но они ошибались. Тюрьма – не тишина. Тюрьма – это эхо, которое делает голос ещё громче для тех, кто хочет слышать.