Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 111 – Марван Баргути

Я вернулся к длинной, неизбывной ленте воспоминаний и постоянной, сложной работы с покойным президентом Ясиром Арафатом. Он заслуживал уважения людей, сумел завоевать их любовь своей жертвенностью, и люди прощали ему многие оплошности и ошибки, видя в нём прежде всего символ. Я всегда ценил в нём неукротимый дух бойца, мужественного политика и сложную, противоречивую национальную фигуру, которую нельзя оценить однозначно.

Я близко знал Ясира Арафата как человека, знал его простое, человечное обращение, его внимание к мелким проблемам и нуждам простых людей. Я знал его как лидера, командира, борца и политика с инстинктивной хваткой. Я знал его в трудные, суровые времена кризисов, в редкие моменты комфорта и в обычные, рутинные времена. Я знал его в бедствиях и войне, во время смертельной опасности, агрессии и угроз, наблюдал, как он, не спав ночами, следит за ситуацией и принимает судьбоносные решения во всех сферах. Я знал многие его сильные и слабые стороны. Я всегда уважал его и, признаюсь, в большинстве случаев любил, несмотря ни на что.

Я часто расходился с ним во мнениях и тактике, но соглашался с ним по крупным национальным вопросам принципа. Я резко, иногда в лицо, критиковал его за авторитарные внутренние методы, его единоличное принятие решений и отстранённость от коллективных резолюций, за его консерватизм, отвергающий обновление и боящийся перемен. Я много критиковал его за окружение себя некоторыми коррумпированными, некомпетентными людьми с плохой репутацией, за приверженность старым, неспособным и отсталым командам, которые стали балластом. Но я всегда отличал его неудачи во внутреннем строительстве и управлении от его феноменальной способности к национальной и политической борьбе, к выживанию. Мне нравилась его боевая и политическая смелость, а иногда его рыцарственность и готовность к жертве, которую он демонстрировал лично.

И вот он ушел, оставив движение ФАТХ в наихудшем за его историю состоянии с точки зрения единства и организации, расколотым, разобщённым и с ослабленными, неработающими институтами. Многие из его старых соратников и ближайшего окружения не соответствовали требованиям нового этапа и были некомпетентны, и, что горше всего, многие из палестинских лидеров и официальных лиц втихомолку поддерживали его смещение. А он, в своей изоляции в Мука́тае, продолжал думать, что они – его каналы связи с Америкой, Израилем, Европой и некоторыми арабами, и что он ловко использует их в своих интересах, довольствуясь их присутствием рядом с ним, не видя, как они точат ножи. Его трагедия была трагедией многих великих и одиноких лидеров, которые пережили своё время, но не смогли подготовить достойную смену. И теперь это наше бремя, и наша вина тоже.

Он не накапливал и не копил деньги для себя лично, а жил очень скромно, почти аскетично, но он прекрасно понимал цену и силу денег, вернее, их власть и влияние на людей, и его способность с их помощью мобилизовать сторонников, последователей и приверженцев, обеспечивая лояльность. Он также копил деньги на чёрные дни, на времена, когда его осадят со всех сторон – и враг, и ненадёжный друг, и брат, готовый на предательство. Для него личная лояльность, проверенная временем, часто была выше компетентности или новых идей. Он не всегда полагался на чистый профессионализм. Он не любил менять любого проверенного ответственного лица или любую устоявшуюся ситуацию, даже если та зашла в тупик. Он искренне верил, что способен играть в самых сложных региональных и международных уравнениях, и считал себя незаменимым, ключевым игроком в них. Он любил присутствовать на конференциях, путешествовать и разъезжать по миру, а также радовался пышным приёмам и почестям, полагая, что это признание его лично и права нашего народа на создание палестинского государства.