Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 107 – Марван Баргути

Конечно все их призывы и оправдания, исключающие заключённых в одиночных камерах из участия в голодовке из-за их «тяжёлых условий жизни», – это дешёвая и подлая пропаганда, призванная разделить нас. Они боялись именно солидарности, которая прорывалась сквозь бетон и сталь.

Моё настойчивое, осознанное желание голодать было не только личным вызовом оккупационному правительству и тюремной службе, но и глубоким актом солидарности с братьями и сёстрами, объявившими голодовку, хотя ноша одиночного голодания была несоизмеримо велика и тяжела. Открытая голодовка, особенно в условиях полной изоляции, где нет товарищей, чтобы поддержать взглядом, – это горькое и самое трудное духовное испытание, битва не с тюремщиком, а с самим собой, со своими слабостями и страхами… Эта голодовка стала серьёзным вызовом лично для меня, проверкой моих убеждений, и для всего движения заключённых – проверкой нашей способности к коллективному действию даже в разобщенных условиях.

Оккупационные власти проводили кампанию, преступную и аморальную по своей сути, которая обнажила их истинное лицо. Среди их мер: они переводили лидеров из их камер в одиночное заключение, проводили бесконечную кампанию перемещений из одной тюрьмы в другую, а также из одного отдела в другой, из одной камеры в другую на протяжении всех дней голодовки, в условиях нарастающей физической слабости и изнеможения, когда любое движение, любая перекладка тела становятся мучительными. Перевод из тюрьмы в тюрьму сопровождался унизительными обысками, часами ожидания в наручниках в душных автовозах и утомительной долгой поездкой в «бурсе» – тюремном автобусе с железными клетками вместо сидений. Кроме того, они методично конфисковали личные вещи: телевизоры, радио и магнитофоны, а также все продукты из тюремного ларька, которые заключённые обычно запасали в первый день голодовки, и даже лишнюю одежду, так что в камерах не оставалось ничего, кроме соли – последнего средства поддержать организм.

Но хуже всего была психологическая пытка. Тюремная администрация в некоторые дни специально устраивала барбекю на тюремных дворах, прямо под окнами камер, чтобы запах жареного мяса доходил до заключённых, щекотал их ноздри и разжигал невыносимые спазмы в пустых кишечниках – это была откровенная форма психологической войны, рассчитанная на животные инстинкты. Хотя даже их собственный регламент, на который они иногда ссылались, даёт голодающему право на стакан молока в день, тюремная служба отказывалась предоставлять даже эту малость и конфисковала даже соль, которую [голодающие] используют, чтобы немного замедлить процесс разрушения желудка и кишечника.

Сотни заключённых подвергались прямым угрозам и унижению во время этой… кампании клеветы против движения заключённых и его лидеров – дешёвой кампании, которая, однако, красноречиво разоблачала сионистский оккупационный менталитет и указывала на его моральную несостоятельность, убогость и бесплодность мышления, неспособного понять, что движет людьми, готовыми умереть за свое достоинство.

Еврейские газеты с первого дня голодовки публиковали откровенную ложь и провокации… о том, что я являюсь её главным организатором и руководителем, что я тайный представитель голодающих, тем самым пытаясь возложить на меня ответственность и возможно, готовя почву для более суровых репрессий.