Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 101 – Марван Баргути

Рядом со мной, в той самой комнате в изгнании, пока я составлял и писал директивы, письма для организации и руководства интифадой внутри страны? Ты был маленьким, но таким внимательным. В течение всего периода депортации и до моего возвращения я работал координатором по делам движения, и моим столом был часто пол, заваленный бумагами. Я готовил инструкции, которые были аккуратно завернуты в водонепроницаемый нейлон («джакеты»), чтобы их легко было переправлять контрабандой и чтобы они могли пересекать мост из Палестины в Иорданию – мост, который стал известен как КПП «аль-Карама». Я помню, как однажды, пока я готовил эти письма, заворачивал их в нейлон и оплавлял края зажигалкой, я поднял глаза и увидел, как ты, сидя в углу, с серьёзным видом делаешь то же самое со своими игрушками или клочками бумаги, подражая мне… В этом был глубокий символизм.

Я старался изо всех сил, чтобы ты и семья ежегодно возвращались в Палестину на лето, и считал это важнейшей миссией, чтобы вы не забывали страну, её улицы, переулки, запахи и друзей… Я отвозил тебя на КПП «аль-Карама», через который сам никогда не проходил как свободный человек, и с тяжёлым сердцем наблюдал, как вы пересекаете его, чтобы потом возвращаться… Снова и снова… Моя роль была оставаться по ту сторону, обеспечивая возможность вашего возвращения.

Помнишь ли ты, Кассам, как ты, малыш, сидел на коленях у мученика Абу Ияда (Салаха Халафа) в доме мученика Абу Джихада (Халиля аль-Вазира) в Тунисе? Это было редкое, светлое мгновение в изгнании. Абу Ияд, с его громким смехом, спросил тебя: «Кого ты больше всего любишь на этом свете, Кассам?» И ты, подумав, ответил, что любишь Абу Аммара (Ясира Арафата), Абу Джихада, мультфильмы «Том и Джерри» и его самого (указав на Абу Ияда). Все присутствующие, эти суровые подпольщики, рассмеялись, и на их лицах появились редкие улыбки. Ты принес в тот момент кусочек нормального детства.

Мой любимый Кассам… Изгнание было периодом, смешанным с личными страданиями из-за разлуки с родиной и большой семьёй… с постоянной тоской по родным краям… Но ваше присутствие со мной – твоё, Рубы и матери – значительно облегчало эти страдания, давало смысл. Помнишь ли ты, дорогой, тот самый момент, самый первый момент возвращения на родину? Для меня это самый прекрасный и волнующий момент, который я пережил в своей жизни до сих пор. Это был великий, незабываемый день… В 1994 году, после соглашений в Осло и последующего возвращения первых групп, я вернулся в одном из первых потоков… Я страстно хотел, чтобы ты, уже подросший, познал эту особую радость возвращения на родину, увидел, как осуществляется вековая мечта о возвращении, даже если оно было неполным… Помнишь ли ты ту безграничную радость в моих глазах, когда мы ступили на землю Кубара? Я не уставал потом возить тебя в поездки по всем уголкам, чтобы показать тебе места, которые я любил, где я рос, где сражался… чтобы ты не просто знал, а почувствовал историю и кровную связь, и ускоренное заселение Восточного Иерусалима. Они также отказались освобождать заключённых, как обещали, что привело к тому, что тысячи остаются в тюрьмах, и некоторые из них сейчас отбывают свой тридцатый, сороковой год за решёткой, став живыми символами нашего долгого страдания.