Книга Служба имперской безопасности, страница 134 – Эдуард Тен

— Александр, — глухо произнёс император, не открывая глаз, — ты ознакомился с докладом князя и выводами аналитического центра?

В камине громко щёлкнуло полено, выбросив сноп искр. Наследник, стоящий у самого огня, не обернулся. Он смотрел на танец пламени, но видел не его — перед его глазами всё ещё стояли сухие, безжалостные цифры доклада: агентурные донесения неизвестных агентов, сухие выкладки и аналитические разборы и бесчувственные выводы аналитиков.

— Да, ваше величество, — ответил Александр негромко. Голос его звучал ровно, хотя внутри всё сжималось от понимания того, что сейчас начнётся самое трудное.

Николай медленно открыл глаза и повернул голову к сыну. Взгляд его был тяжёлым, испытующим — он смотрел на Александра не как император на наследника, а как отец, ищущий в сыне опору, но боящийся услышать правду.

— Твоё мнение, сын, — произнёс Николай, и в этом коротком обращении — «сын» вместо имени — было всё: и усталость, и отчаяние, и надежда на то, что Александр скажет что-то, что развеет этот кошмар. Он давал понять, что хочет откровенного разговора. Самого откровенного в их жизни.

Александр на мгновение задержал дыхание. Затем оторвал взгляд от камина и медленно повернулся к отцу. Свет огня падал на его лицо снизу, делая черты резче, жёстче.

— Я полностью согласен с выводами князя и прогнозами аналитического центра, — сказал он спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась решимость. — Более того, я считаю, что они даже смягчили формулировки, дабы не повергнуть вас в шок.

Николай резко выпрямился в кресле, ударив ладонью по столу. Глаза его вспыхнули гневом, в котором, однако, больше было страха, чем злости.

— Я не верю в предстоящую войну! — воскликнул император, и голос его сорвался. Он сам испугался этого звука, кашлянул, заставил себя говорить тише.

— Князь сгущает краски! Словно нарочно пугает меня этими перспективами, этими аналитическими выводами. Он то и дело подчёркивает нашу неготовность — но не слишком ли усердно? Такое ощущение, что в его анализе есть какой-то подвох, какая-то задняя мысль. Он хочет, чтобы я поверил в неизбежность катастрофы. Но зачем ему это? Вдруг он играет в свою игру?

Повисла пауза. Слышно было только, как за окнами стучат капли дождя, да тихо потрескивает камин. Александр шагнул навстречу отцу.

— Я думаю, государь, что вы боитесь не подвоха, — тихо сказал наследник, глядя отцу прямо в глаза. — Вы боитесь правды. Потому что если князь прав — а он прав, мы оба это знаем, — то война неизбежна. А если она неизбежна, значит, мы проиграем. И нам придётся принять это. Но князь не затевает своей игры, поверьте. Он не играет — он предупреждает. Он даёт вам понять, что промедление теперь подобно предательству. Что готовиться к неизбежному необходимо уже сегодня. Если мы не сможем победить — дай Бог, чтобы смогли, — то мы обязаны сделать всё, чтобы хотя бы не дать победить нашим врагам. А это, отец, задача не менее сложная, чем сама победа.

Император смотрел на сына, и его взгляд постепенно менялся — от гнева к растерянности, от растерянности к той тяжелой, почти физической усталости, когда внутри больше нет сил сопротивляться очевидному. Он перевёл взгляд на доклад, лежащий перед ним, на эти сухие строчки, в которых была зашифрована судьба империи. Его рука сама собой потянулась к листам, пальцы дрогнули, будто желая разорвать их, сжечь, сделать так, чтобы никогда не видеть этой правды. Но рука замерла над бумагами, так и не коснувшись их — словно он понял, что уничтожить можно лишь бумагу, но не то, что на ней написано.