Книга Шайтан Иван 12, страница 121 – Эдуард Тен

— Никак, до сих пор завидуешь, Василий Иванович? — рассмеялся я.

— Боже упаси от такого счастья! Чуть что не так — и не сносить головы. Мне и войсковым старшиной хватает. К пенсиону, глядишь, полковника выслужу.

— Ну, Бог в помощь тебе, Василий Иванович. Что у тебя с полком?

— Да всё ладно, Пётр Алексеевич. Казачки проверенные, знающие — не подведут.

— Ну и ладно. Завтра выступаем. В голове пойдёшь.

— Добро, командир.

Пятого июня прибыли под Варшаву. Не задерживаясь, поспешил в ставку — необходимо было представиться светлейшему князю Паскевичу.

Я отправился в главную квартиру, где временно размещался светлейший князь Варшавский, Паскевич-Эриванский. Он ожидал прибытия всех частей, назначенных в армию для усмирения венгерского мятежа.

Меня провели в просторную комнату с большим столом, заваленным картами. Фельдмаршал стоял у окна, спиной к дверям, и, не оборачиваясь, глухо проговорил:

— Входи, коли прислан.

Я доложил о себе по всей форме: князь Иванов-Васильев, прибыл для связи с его светлостью по особым поручениям императора.

Паскевич медленно обернулся. Невысокий, плотный, с седыми бакенбардами и тяжёлым, испытующим взглядом из-под насупленных бровей. Он окинул меня с головы до ног — не торопясь, будто оценивал.

— Показывай бумаги, — сухо бросил он.

Я подал запечатанный пакет с собственноручной подписью Николая Павловича. Светлейший взял, развернул, прочёл раз, другой. На лице его не дрогнул ни один мускул.

— Пётр Алексеевич? — переспросил он, поднимая глаза. В голосе не было ни приветствия, ни уважения — одна угрюмая настороженность.

— Так точно, ваша светлость.

— Государь пишет, что ты «облечён полной доверенностью» и вправе доносить ему обо всех распоряжениях армии… помимо меня. — Он сделал ударение на последних словах. — И что «никаких препятствий тебе чинить не велено».

Я молчал. Паскевич отложил бумагу и медленно обошёл вокруг меня.

— Значит, будешь при мне узаконенным соглядатаем? — спросил он вполголоса.

— Я здесь для пользы дела, ваша светлость, — ответил я ровно. — И для скорейшего окончания кампании. Государю угодно знать правду из первых уст.

— Правду, — усмехнулся Паскевич, но усмешка вышла кривая. — А кто поручится, что в твоих «первых устах» она не окажется сущей ложью? Молод ещё, князь, чтобы истину от лжи отличать. И чинами, наградами, смотрю, не обижен — а за какие заслуги, позволь спросить?

Я выдержал его взгляд.

— За то, что не искал их, ваша светлость. А государь пожаловал по усердию, а не по выслуге.

Паскевич помолчал, потом тяжело опустился на стул, указал мне на стул напротив.

— Садись. Раз уж суждено нам быть… вместе. — Он произнёс это слово так, будто проглотил горькую пилюлю. — Но запомни, князь: армией командую я. И ежели твои донесения Петербургу хоть раз помешают ходу операций — я сотру тебя в порошок, не взирая ни на какие высочайшие доверенности. — Он прищурился. — Ты меня понял?

— Вполне, ваша светлость. Я здесь не мешать, а помогать.

— Посмотрим, — отрезал Паскевич и взял со стола указку. — А пока ступай к карте. Я хочу знать, что ты мыслишь о венгерской кампании. Коли государев человек — будь любезен доказать, что не даром хлеб ешь.

Я подошёл к столу, не дожидаясь приглашения, и провёл указкой по карте.

— Главная сила венгров — их отчаяние и знание местности. Если мы пойдём всей армией, они рассыплются по лесам и горам, завяжут партизанскую войну. Прибавьте к этому враждебное население, плохое знание нами предстоящего театра военных действий да неизвестно ещё, как австрийцы наладят снабжение. Тогда кампания затянется на год, а то и на два. Государю это не нужно: Европа и так косится на нас.