Решив не развивать спор, я замолчал с видом пророка, постигшего нечто, невыразимое словами. Павел смотрел на меня в смущении, Максимилиан — в полном недоумении, испугавшись не смысла, а самой моей экспрессивности. Лишь император наблюдал задумчиво, и на его непроницаемом лице нельзя было прочесть ни единой мысли.
В при виде наших лиц, в столовой повисла тягостная тишина. Женщины, мгновенно ощутив холодное напряжение, оборвали беседы на полуслове.
Дорогой домой Катерина встревоженно спросила:
— Пётр, что-то случилось?
— Похоже, мои суждения о политике пришлись не по вкусу императору, — ответил я, глядя в темное окно кареты.
Помолчав, я добавил, меняя тему:
— А твоё болевое воздействие, Катя, считаю несправедливым. Мне показалось, ты весьма наслаждалась вниманием принца.
— Ты ревнуешь? — в её голосе прозвучал неподдельный интерес.
— Безумно. И по прибытии домой ты будешь самым жестоким образом наказана, — заявил я, притягивая её к себе.
После мимолетного сопротивления её губы ответили на мой поцелуй с такой страстью, что весь вечерний холод растаял в одно мгновение. Все слова, вся политика и все императоры мира перестали иметь значение.
Моисея Гаврилова временно разместили в отдельном здании технического назначения. Камера его была аскетична: кровать, стол, стул, небольшое окно. Утром и вечером конвой выводил арестанта в уборную и на краткую прогулку.
Его переодели, а Долгов, по моей просьбе, без лишней огласки достал всё, о чём просил Моисей.
— Здравствуй, Моисей.
— Здравствуйте, ваше сиятельство.
— Ты всем доволен? Всё предоставили?
— Так точно, всё. Только бумагу качественную подобрать не удалось, — он довольно улыбнулся. — Но подделку распознает лишь специалист, да и то не всякий. Вот, извольте взглянуть.
Моисей продемонстрировал пятирублевку и десять франков.
— Учитывая, какой инструмент был под рукой… — Он показал мне набор стальных перьев собственного изготовления.
Я взял купюру. На первый, да и на второй взгляд — не отличить от настоящей.
— Будь у меня полный набор инструментов, станок для печати, да бумага с красками под стать — мои билеты вышли бы лучше казённых. С монетами сложнее — оборудование нужно иное, да и матрицу сделать не простое дело. А бумажные — и проще, и выгоднее.
Моисей замер, с напряжением ожидая моего вердикта.
— Убедил, — сказал я. — Буду ходатайствовать, чтобы тебя оставили в моём ведении. Если всё получится, подыщем тебе особую тюрьму — с мастерской. Молись теперь своему божку, фальшивомонетчик. — Я усмехнулся.
Я направился к Бенкендорфу в Зимний дворец. Адъютант, доложив, немедля проводил меня в кабинет.
— Прошу, ваше превосходительство.
— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!
— Здравствуйте, Пётр Алексеевич. Проходите, садитесь, — указал шеф жандармов на кресло.
Его непривычная, нарочито простая манера насторожила меня.
— Только что имел беседу с его величеством, — начал Бенкендорф без преамбул, и голос его утратил всякую мягкость. — Я был поражён распоряжением о казни петрашевцев. А когда государь соблаговолил открыть мне автора сей идеи… поражение моё стало безмерным.
Он сделал паузу, и его холодный взгляд стал тягостным.
— Столь изощрённое наказание не пришло бы мне в голову. Все мои доводы, все усилия отвратить государя от этой затеи оказались тщетны. Его величество настаивает на сценарии с казнью и помилованием. — Бенкендорф отчеканил каждое слово: — Заявляю вам, это чрезмерно жестоко, Пётр Алексеевич. Впредь, подобные советы вы обязаны согласовывать со мной. Предварительно. Вам всё понятно?
