Книга Шайтан Иван 8. В тени двуглавого орла, страница 98 – Эдуард Тен

Но Майлок парировал колкость с легкостью человека, парящего над землей. Его лицо озаряла блаженная, почти нелепая улыбка.
— Я приглашен! Княгиня… Оболенская лично пригласила меня на ужин!

— На частный ужин? — Говард поднял бровь, в его голосе зазвучала привычная ирония. — Или вам посчастливилось войти в число двух десятков прочих гостей?

— Лично, Говард! — Майлок говорил стремительно, с жаром. — Во время менуэта она приблизилась ко мне так близко, что я почувствовал аромат её духов, и шепнула… Шепнула, что ждет во вторник, в пять. Лично! — Его глаза горели. — Все эти змеи из ее окружения, что смеялись у меня за спиной, теперь будут завидовать мне. Я добьюсь своего. Она будет моей женой. Понимаете, Говард? Не любовницей — женой! Я стану частью этой семьи. И тогда… тогда я втяну старого князя в орбиту интересов Короны так, что он и не заметит. Пусть даже сначала он не примет меня, я сумею завоевать его доверие. Неважно, как — долги, торговые сделки или политические авантюры… Мы свяжем его будущее с нашим навсегда!

Майлок сиял, словно маяк в бурную ночь, ослепленный собственным блеском.

Говард понимал: спорить с влюбленным — все равно что пытаться усмирить шторм увещеваниями. Все доводы рассудка разбиваются о стену его слепой уверенности. Он предпочел промолчать, убрав с губ готовую сорваться усмешку. Безобидное светское приглашение — от силы на тридцать человек — Майлок в своем ослеплении возвел в ранг страстного любовного свидания, в заговор против всего света.

«И он не понимает, — с холодной ясностью подумал Говард, наблюдая, как на лице помощника пляшут тени от огня, — что выглядит последним дураком. Даже этот щегольской мундир не в силах скрыть сияния идиота».

Попасть на ужин к княгине Оболенской считалось в Петербурге знаком избранности. Ее салон был не просто гостиной, а тщательно оберегаемой цитаделью, где царила хозяйка с безупречным и непредсказуемым вкусом. Она с изысканной строгостью вершила отбор гостей, руководствуясь не титулами и чинами, а личной симпатией и жаждой нового. Под ее сводами запросто соседствовали потомственный аристократ, нищий, но гениальный студент и маститый художник. Лишь одно правило было нерушимо: ни слова о политике.

Возможно, именно по этой причине ее выбор пал на того молчаливого англичанина из британского посольства. Он был ее верным и, что немаловажно, неназойливым поклонником. Красивый, с мужественным лицом, хранившим отпечаток пережитых бурь, он казался человеком, знающим цену и жизни, и слову. Однако более всего Констанцию трогал его взгляд — исполненный такого безропотного обожания, что граничило с блаженством. Он не рвался сквозь толпу ее обожателей, а предпочитал стоять в стороне, счастливый уже тем, что мог лицезреть и слышать предмет своего поклонения.

Констанция сама не желала признаваться, что Майлок чем-то неуловимо, но навязчиво напоминал ей графа Иванова-Васильева. Только если взгляд графа был властным и пронзающим, смирявшим волю и не терпящим возражений, то взгляд англичанина источал почти собачью преданность. От одних воспоминаний о графе по ее коже пробегала ледяная дрожь, в которой причудливо сплетались ужас и неистребимое влечение.

Майлок же был всецело ею пленен. Он был ее рабом, и Констанция осознавала это с приятной уверенностью. Его преданность льстила ей, и в этом безопасном обожании она находила противоядие от пагубной страсти, что когда-то приковала ее к графу. «Слава Богу, он теперь далеко, — с суеверным облегчением ловила она собственную мысль, — и не может более мной повелевать».