Книга Шайтан Иван 8. В тени двуглавого орла, страница 114 – Эдуард Тен

Меня встретили с искренней, душевной радостью. Сын управляющего Белова отчитался о проделанной работе, и отчёт этот был отраден: благосостояние моих крестьян не только укрепилось, но и заметно выросло. О голоде позабыли даже в разговорах, а деревенские ребятишки ходили в бесплатную школу, где учительствовала сестра того самого агронома, что я отправил в орловское имение графа — внедрять картофель в местный сельский оборот.

Я проверил свой небольшой склад с золотым запасом и, убедившись, что всё в полной сохранности, позволил себе день полной праздности, проводя его в общении с матушкой. Моё предложение перебраться со мной в Петербург она отвергла с лёгкой, но твёрдой укоризной.

— Петенька, ну что я там буду делать, меж важных-то господ? Ты у нас граф, тебе там и быть. А мне тут хорошо, покойно. Да и Анушка рядом, навещает часто. Ты не тревожься обо мне, — ласково гладила она мою руку, — здесь все обо мне заботятся. Люди уважают тебя очень. Гляжу я на тебя — и сердце радуется. Пусть уж лучше Екатерина с Димой сюда приезжают. Чего им в Петербурге-то безвылазно сидеть?

Я слушал её неторопливую речь и замечал, как много седины пробилось в её волосах, с какой безмерной теплотой и любовью смотрели на меня её глаза. Рядом с ней я чувствовал то давно забытое, детское ощущение покоя и уюта, когда мир прост и защищён. Наверное, это были воспоминания Петра, моего предшественника. Но я уже не мог, да и не хотел отделять его прошлое от своего. Та, что сидела передо мной, была моей матерью в этом времени, самой любимой и бесконечно родной.

На следующий день я отбыл в Петербург. Мой нежданный приезд ввёл особняк графа Васильева в состояние приятного переполоха, подобного внезапно налетевшему вихрю радости.

Едва я переступил порог, как меня накрыла волна такого искреннего, безудержного восторга, какого я, кажется, не испытывал никогда. Даже маленький Дмитрий, к моему удивлению, вспомнил отца — устроившись у меня на руках, он ухватился пухлой ладонью за Георгиевский крест на моём мундире и не желал его отпускать, словно это был самый дорогой ему талисман.

О Катерине и Аде и говорить нечего. Их взгляды, полные безграничной нежности и обожания, буквально жгли мне душу. Ада, разумеется, старалась скрыть свои чувства под маской сдержанности, но я отчётливо чувствовал эти незримые волны любви, что исходили от обеих, нежно обволакивая и согревая меня.

Старый граф, наблюдая эту картину, лишь мудро усмехнулся и не стал докучать мне расспросами. Он прекрасно понимал: сейчас ему не преодолеть ту прочную стену из женского внимания и семейного счастья, что воздвиглась вокруг меня. Ближайшие пару дней доступ к главе семейства для него был решительно закрыт.

Спустя два дня, когда первые восторги моего возвращения несколько улеглись и в доме воцарился более привычный ритм, мы наконец смогли уединиться с графом в его кабинете. Воздух, густой от аромата старой кожи переплетов и дорогого табака, казался воплощением самой мудрости и тайны.

Дмитрий Борисович откинулся в кресле, сложив пальцы домиком.
— Ну, Пётр Алексеевич, с возвращением. Позволь узнать, что послужило причиной столь стремительного визита в столицу?

Я без лишних слов протянул ему именной указ императора. Граф внимательно, не торопясь, прочёл документ, положил его на край стола и устремил на меня тяжёлый, оценивающий взгляд.
— Полагаю, тебя ждёт новое назначение. А тот факт, что оно подготовлено без лишней огласки, говорит о его серьёзности. Есть ли у тебя соображения на этот счёт?