Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 66 – Эдуард Тен

Я помолчал, потом добавил:

— И ещё. Ты бьёшься, чтобы выместить обиду. А надо биться, чтобы победить. Это разные вещи. Обида — она твоя. А победа — она для дела. Не путай.

Тит долго молчал. Потом кивнул — не как обычно, торопливо, а медленно, обдуманно.

— Я понял, Искандер, — сказал он тихо. — Кажется, понял.

— Вот и хорошо. Понял — значит, сделаешь как надо. А теперь спать.

Я уже натянул одеяло, когда Тит неожиданно спросил — тихо, но так, что я замер:

— Искандер, а ты откуда столько знаешь, как управлять?

Я растерялся. Вопрос застал меня врасплох — я не ждал его. В голове мелькнуло многое: и то, чему учили меня, и то, чего я сам нахватался по жизни, и то, о чём мне говорить не следовало. Я помолчал, собираясь с мыслями, и ответил как можно проще:

— Потому что учили этому. Учили — да только не успели до конца обучить. Многое пришлось добирать самому. Книгами, разговорами, ошибками. Ошибки, Тит, — лучший учитель, только дорогой слишком. Дай Бог тебе учиться на чужих.

Тит помолчал, переваривая. Потом сел на кровати и спросил то, что, видно, мучило его.

— А ты всегда будешь рядом? И не предашь меня?

Я посмотрел на него. На мальчишку, который сидел на постели, поджав ноги, с серьёзным не по годам лицом. Он не первый раз спрашивал меня об этом. И каждый раз я видел в его глазах одно и то же: страх. Не тот страх, что бывает перед дракой или перед наказанием. Другой — глубокий, застарелый, въевшийся в самую душу. Страх человека, которого слишком часто обманывали. Которого предавали те, кто должен был защищать. Который уже не верил никому — и потому хватался за меня, того, кто раз проявил к нему верность, как утопающий за соломинку.

Я знал, что стоит за этим вопросом. Знал, что мальчику пришлось пережить. Видел, как Шуйские обращались с ним — как с помехой, которую терпят до поры. Как его опекуны делили власть, а его самого держали в стороне, в Коломенском, подальше от дел и от людей. Как у него на глазах убивали, ссылали, унижали тех, кто был ему близок. Он видел слишком много предательств для своих лет. И потому спрашивал — снова и снова, — проверяя, не изменилось ли что, не поступлю ли я как другие.

— Всегда, — ответил я. — И никогда.

Тит нахмурился, не поняв.

— Всегда буду рядом, — пояснил я. — И никогда не предам. Запомни это. А теперь — спать. Утром будет день, и в нём будет много дела. Негоже государю вставать с тёмными мыслями.

Тит медленно кивнул, откинулся на подушку. Юрий, лежавший всё это время тихо, будто спал, повернулся на бок и тоже закрыл глаза — но я видел, что он не спит, а слушает, и что слова мои остались и в его памяти тоже.

«Всегда и никогда». Я сказал это легко, а на душе было тяжело. Потому что я знал, обещать легко. Выполнить — трудно. И ещё одно, чего не сказал Титу. Я сам не знал, сколько мне отпущено быть рядом с ним. Не знал, что будет завтра, через месяц, через год. Но пока я был здесь — я буду исполнять сказанное. Это я мог обещать твёрдо.

Я лёг поудобнее, думая о своём. О землях, о пятистах рублях, которых у меня не было. Мысли путались, и я провалился в сон.

На следующий день пожаловал Пронин. Они со Щербатовым долго о чем-то беседовали. Складывалось впечатление, что Фёдор Иванович искренне уважал Василия Михайловича — брата матери — и искал у него совета, как сейчас.