Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 101 – Эдуард Тен

Он замолчал.

Головкин, казначей, сидел с опущенными глазами и не поднимал их. Он знал, что его слова всё равно не изменят ничего.

Митрополит Иосаф слушал и думал.

Думал не о Казани и не о казне. Он думал о том, как сидят за этим столом люди. Как они смотрят. Как они молчат.

Шуйские — старый род, рюриковичи, от суздальских князей. Когда умер Василий III и оставил трёхлетнего Ивана на попечение бояр, Шуйские ждали, что именно им отдадут первую руку. Они — по крови, по службе, по старшинству. Но опекунский совет, составленный умирающим государем, назвал другие имена. И среди этих имён не было Шуйских. Там были Бельские. Там был Иван Фёдорович Бельский — литвин, потомок Гедимина, чужой по крови, но близкий по воле Василия.

Иосаф тогда выбрал Бельского. Он помнит, как это было. В этой самой палате. Бельский стоял на коленях, целовал крест, и митрополит возложил руку на его голову. Тогда, шесть лет назад, Иосаф думал: вот человек, который удержит княжество от разорения и смуты. Не самый знатный, не самый богатый, не самый хитрый — но самый надёжный. Он не станет воровать по мелочи. Он не станет лгать. Он скажет правду, даже если правда — злая.

Тогда это казалось достоинством.

Теперь Иосаф смотрел на Бельского — стоящего, сгорбленного чуть больше обычного, с бумагой в руке, с лицом, на котором не было ни страха, ни гнева, — и понимал: правда не спасает. Правда убивает того, кто её говорит. Шуйские не будут спорить с цифрами. Они не станут опровергать Головкина. Они просто дождутся, когда Бельский скажет всё. И тогда — не сегодня, так через месяц — они скажут: вот кто виноват. Не Казань. Не Сафа-Гирей. А первый советник, который не уберёг, не предусмотрел и не подумал.

Иосаф вспомнил, как Шуйские смотрели на него, когда он объявил о своём выборе. Василий Васильевич тогда улыбнулся — коротко, одними губами и сказал: «Воля твоя, владыко». И больше ничего. Ни слова упрёка. Ни слова угрозы. Только эта улыбка.

Он тогда не придал ей значения. Теперь — вспомнил.

— Что предлагаешь? — спросил вдруг Глинский. Он сидел напротив Бельского, красивый, седой, с длинными пальцами, которыми он медленно перебирал край сукна.

Бельский ответил не сразу.

— Муром, Нижний, Владимир — усилить. Из северных земель — вывести хлеб. Из казны — найти на жалованье. Если не хватит — занять у монастырей. У Троицы, у Симонова, у Кириллова. Они дадут. Не по любви — по страху. Потому что если Казань придёт снова, дойдёт и до них.

— И кто поведёт полки? — спросил Глинский, не поднимая глаз.

Пауза.

— Князь Курбский, — сказал Бельский, кивнув в сторону молодого боярина. — Князь Воронцов. Кто-то из Шуйских, если пожелают.

Василий Шуйский наконец пошевелился. Он поднял голову и посмотрел на Бельского долгим, спокойным взглядом.

— Если пожелаем, — повторил он тихо. — Слышишь, брат? Если пожелаем.

Иван Васильевич кивнул, не улыбнувшись.

Бельский выдержал взгляд. Не отвёл глаз. Но Иосаф видел: что-то с ним было не так. Не страх. Усталость. Усталость человека, который знает, что его слова всё равно обернут против него.

Митрополит закрыл глаза.

Он думал о том, что власть — не в руках. Власть — в выборе. Каждый день ты выбираешь, кому верить. Каждый день ты выбираешь, кого держать рядом. И каждый день ты можешь ошибиться.