Книга Последняя Гадина империи, страница 57 – Нинель Мягкова

— Старшая дочь третьей ветви… Она ведь росла в глуши, для нее и Яран-то — центр культуры, — задумчиво заметил Мирсан. — Допустим, ее не признали. Но как сумела ускользнуть ото всех? Даже мои ребята никого не нашли, а среагировали на дротик в момент.

— Или потому и не нашли? — предположил Зорин. — Кто знает, как она в той глуши росла, и чему третья ветвь своих детей обучает. Говорят, в древности в их роду даже матриархи случались!

— Ну, это вряд ли, — покачал головой Ратин.

Однако призадумался.

Чем глубже я спускалась, тем отчетливее запах застарелой, въевшейся в дерево крови примешивался к травянистому аромату сена и терпким ноткам жженого можжевельника.

Слабенький огонек на кончиках пальцев не сравнить со змейкой. Отблески выхватывали отдельные фрагменты подвала: грубо оструганный стол, накрытый посередине тканью, холодильные артефакты вдоль стены — небольшие, не похожие на те, что в лавке. Скорее похожи на корзинки для пикника, чем на хранилище, но характерный магический фон и прохлада, от них исходящая, напоминали, что несмотря на размер, они вполне эффективны.

Действительно, кто станет задавать вопросы, если человек приобретет себе для уединенного домика небольшой охлаждающий шкаф? Или два. Или десяток.

Две керосиновых лампы на столе зажглись по первому щелчку. Стало светлее — и муторнее. Я уже понимала, что сейчас увижу, но все равно двинулась к ящикам.

Через прозрачную крышку я заглянула, затаив дыхание, и правильно сделала. Недавний обед тут же попросился обратно, я едва успела отпрыгнуть. Прикрыла нос рукавом и принялась ритмично, медленно дышать, отгоняя тошноту.

— Твою мать. Твою мать, — повторяла себе под нос, как иные — молитву предкам.

Потому что более ничего относительно приличного на ум не приходило.

Мастерская служила Дубравину выставкой и мастерской. Там он выполнял срочные заказы, принимал посетителей и получал оплату.

Здесь он творил.

Если, конечно, можно назвать то, что он делал, подобным возвышенным словом. Но подозреваю, что чернокнижник к своему ремеслу как раз относился весьма трепетно. Каждый флакон и емкость были тщательно подписаны — дата, донор, условия обработки, требуемый эффект. Все баночки с ингредиентами были расставлены строго в алфавитном порядке, инструменты разложены по размеру, тщательно вычищены и отполированы.

Пол утоптан до зеркальной гладкости, в нем оборудована целая система слива. Тоже промытая, но судя по следам, текла там не мыльная пена.

Меня снова замутило, и я перешла к застекленному шкафу. На нижних полках стояли ящики с какими-то шариками, на верхних плотно теснились папки с записями. Я наобум потянула на себя одну из них, пролистала. Буквы за прошедшие годы почти не изменились, разве что упростились в написании и их стало чуть меньше, но почерк Дубравина оставлял желать лучшего. Не у каждого целителя такие каракули.

Но отчетность он вел с завидной дотошностью.

«Образец 908−6–21. Связь с источником удовлетворительная. Схема демонстрирует стабильность. Продолжаю наблюдение».

Источник?

Неужели чернокнижник изучал взаимодействие магов с тотемами?

Мне никогда не приходило в голову посмотреть на проблему со стороны крови. Мы в свое время считали, что личная магия — некая субстанция, развивающаяся в человеке вместе с разумом. Чем сильнее дар, тем раньше требовалась привязка к семейному тотему.