Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 5, страница 34 – Миф Базаров

— А что вы тут рассматриваете?

— Вот, — я развернул лист к нему. — Что-нибудь из этого тебе знакомо?

Санька навалился руками на стол. Спать ему на время перехотелось.

— Так… «Буревестный». Условие. Ага, есть такое, — палец пополз ниже. — Огненный сектор. «Яковлевка». Условие. Вот в этот я и напросился на второй раз. Всё точно.

— А «Новоархангельск»?

— Не найден, — прочитал Санька и хмыкнул. — И не нашёл бы. Там без нашей крови даже стена не шелохнётся.

Он дочитал столбец до конца и остановился на последней строке.

— А это что за «Мирный»?

«Мирный». За внешним кольцом. Водный сектор. Вход через «Ярцево». В графе «тип» не стояло ни отцовского слова, ни прочерка. Там стояла третья пометка карандашом: «жилой».

— Нет там ничего, — сказал Санька. — Я про эти места слышал. С той стороны мерзлота, лето две недели, из растительности мох да стланик. Ни колоний, ни фортов, даже зимовий нет. Кому там жить?

Он зевнул, пожелал спокойной ночи, ушёл на свой диван и через минуту опять уснул.

Маша сидела напротив и смотрела на листы.

— И что ты думаешь с этим сделать? — спросила она.

Из кармана я достал зажигалку. Латунный корпус с вмятиной, гравировка ордена на боку. Пётр сунул её мне в руку в день, когда я перешёл из адептов в мастера, и сказал, что спичкой пусть в отчётах чиркают.

— Будешь сжигать? — она подняла бровь.

— Буду.

Бумагу можно потерять. Её крадут, её находят при обыске, и вместе с ней уйдёт всё, что отец собирал два года, а Морозов тринадцать лет держал за свинцом и кислотой. Голову, чтобы прочесть, сперва надо открыть.

— Только сначала сниму. И ты снимай.

— Я?

— Двое надёжнее одного.

Я положил перед собой таблицу и напряг инквизиторскую память.

Это не заучивание. Смотришь на страницу, и голова снимает её целиком, до последней запятой, до кляксы в углу, до места, где у отца на третьей строке дрогнула рука. Держать снимок включённым долго нельзя: источник всё это время тлеет на малом огне, и большой лист так не проносишь и часа. Поэтому снимаешь и гасишь. Потом достаёшь, смотришь и гасишь снова. Если проделать это раз тридцать, лист перестаёт требовать источника вовсе и ложится в голову намертво, как вызубренный в училище устав. Дальше он просто твой. Только валить туда всё подряд нельзя. Голова — не чулан: если на одной полке держать книги и провизию, провизия рано или поздно потечёт, и книги будут испорчены. Поэтому наизусть я беру лишь то, что стоит головы. Остальное — только на время.

Я снял таблицу, погасил, снял карту, погасил и передал оба листа Маше. Она смотрела секунд по двадцать, не моргая.

— Сняла.

Я чиркнул зажигалкой.

Огонь взялся за угол, пошёл по сгибу, съедая графу за графой. Последней он взял нижнюю строку с карандашным словом. Пепел я растёр в ладони и вытер руку о штаны.

Маша забрала письма, сложила их в банку и протянула мне.

— Письма оставишь?

— Спрячу, — я засунул банку в дорожную сумку.

Спали мы часа три, я просыпался трижды. Каждый раз бросал скан, но ничего крупного в полукилометре от насыпи не попадалось. Вагон валило с боку на бок всё сильнее, стук стал тяжёлым, с натугой, и по нему читался подъём: мы шли витками вверх, к крепости.

Крепость прошли без остановки. Такое случается, когда о поезде знали заранее, и я не стал ничего спрашивать: и так было понятно, что авторитет Захара открывал во внеурочное время не только городские ворота, но и телепорты.