Книга Можно и так сказать, страница 105 – Анна Матвеева

«Если днём полёт птиц кажется всегда бесцельным, то к вечеру он обнаруживает определённое направление. Они явно куда-то летят. И так же, может быть, под вечер жизни…»

(Альбер Камю)

«Тот, кто сумел жить, должен уметь умереть!»

(Генрих Сенкевич)

«Занавес опускается всерьёз и окончательно, знаменуя двойное предание смерти: она уготована и самой пьесе, и публике, отданной на милость автору. Ведь, подобно публике и быку, публика и пьеса образуют одно целое, ибо победа над быком, как и победное завершение пьесы, – это всегда поражение публики».

(Анри де Монтерлан)

«Какие бы слёзы мы ни проливали, кончается всегда тем, что мы сморкаемся».

(Генрих Гейне)

Ёж молчал вот уже больше недели, и Руся била себя по рукам, чтобы не напоминать режиссёру о пьесе Светланы Суриной. Она упорно врала Ире Косовой, что Нуров болен, и та в конце концов отступила, тем более что начался новый премиальный сезон, ничем не напоминавший предыдущие двадцать пять на их общей памяти. Прежние, усыпанные наградами писатели внезапно исчезли – точнее, они перешли на какой-то другой уровень, а их место заняли молодые, голодные и дерзкие во главе с Лизой Андреевой. Теперь именно от них зависели призовые места в обеих премиях, хотя порой со стола прилетали кости и старым псам – Чурбак крепко засел в жюри Главной премии, Лисицын, вечный оригинал, подписался на работу во Второй. Судили строго, обязательно обращали внимание на пол автора и на его эмоциональную ориентацию. «Здесь нет травмы», – так звучал самый строгий приговор Лизы, отметающей неплохое, но недостаточно современное, на её взгляд, произведение. – «Сегодня нельзя писать “неплохо”, сегодня нужно писать хорошо!» – ещё одна цитата из Лизы, вынесенная в заголовок беседы для «Крупной газеты».

Руся временами ругала себя за то, что так и не ответила влиятельной Лизе на её предложение поработать в жюри – она каким-то мистическим, непонятным образом просто не смогла это сделать.

Людвига выпустила очередную успешную премьеру, и Тюлькина опубликовала три рецензии, в которых сноровисто препарировала метод режиссёра и решала все её загадки, объясняя зрителям, что именно они видели на сцене, и, разумеется, задаваясь вечным вопросом – как она это делает? Руся была на премьере, но отметила разве что новенького артиста, слегка напомнившего Лёшика. Она прислушалась к самой себе – и поразилась удивительной тупости в области каких бы то ни было чувств.

Софья наконец-то получила разрешение ходить без костылей и к ужасу своему поняла, что беременна. А ведь она совсем недавно приблизилась к своей мечте – играть все главные роли в театре, сняться у Кошмарова и стать обладательницей холодильника, в котором будет храниться исключительно косметика. И шампанское!

Денис познакомил, наконец, мать со своей девушкой – она была такая юная, просто совершенный ребёнок.

А Нуров по-прежнему сидел на Выселках.

В Москву тем временем пришла весна – какая-то виноватая, но при этом резкая, с повадками садистки. Из тех, что знает – поступает плохо, несправедливо, но по-другому не умеет, так что кому не нравится, тот выметайся из города прочь. Ветер тебе в помощь, дует из каждой подворотни, заглушает голоса в телефонах, срывает шапки с голов. И снег с дождём, и дождь со снегом – шли то в ногу, дружно, то перебивая друг друга, как отличники на открытом уроке. Нуров старался как можно реже выходить из дома, выбегал иногда в магазин за продуктами, хотя есть ему толком не хотелось – он худел, дичал, ничего не писал и только перебирал на полках книги тётки Любови, выуживая из них эпиграфы, а порой и старые купюры с профилем Ильича…