Книга Дева, муж и свекровь-дракониха, страница 69 – Дарья Адаревич

— Амелия, — звучит за спиной, и мир падает.

Это помешательство. Мне только чудится. Ощущаю, как человек сзади приближается. Его теплое, горячее тело близко. Ловласс. Этого не может быть. Дрожу, боясь обернуться, боясь, что обернусь — и он испарится, как мечта.

Он притягивает меня к себе резко, почти грубо, оборачиваюсь и застываю — он. Ловласс. Настоящий. Мой. В тот момент, когда его губы наконец касаются моих, его движение становится бесконечно нежным. Пальцы впиваются в мои волосы, но не тянут, а лишь слегка касаются, словно боятся, что я рассыплюсь у него в ладонях. А я… я боюсь, что рассыпется он. Ловласс кажется хрупким, как сон.

Его губы теплые, чуть шершавые, и они движутся так медленно, так осознанно, будто хотят заново изучить меня. Изучить спустя месяцы разлуки. Я предала. Предала, но в его движениях нет ни обиды, ни ненависти. Ощущаю его дыхание — прерывистое, горячее, смешанное с легким ароматом дождя и чего-то неуловимо родного. Он вдыхает меня так же жадно, как целует, и от этого в груди разливается сладкая, ноющая тяжесть. О, как же я скучала. Как я жила без него все это время, как…

Приподнимаюсь на цыпочках, и он тут же отвечает — его руки скользят по моей спине, прижимая меня так близко, что мы почти сливаемся. Сердце колотится, дышать… я не могу дышать.

Но потом… потом Ловласс замедляется. Его губы отрываются от моих всего на дюйм, и он просто стоит, лоб касается моего, дыхание все еще неровное.

— Как же ты прекрасна, — голос звучит тихо-тихо, скрипучий, словно им давно не пользовались, но самый родной на свете.

Его руки медленно отпускают меня, но одна ладонь задерживается на моей щеке, большой палец проводит по нижней губе, останавливая время.

Смотрю на него и не верю. Ловласс. Живой. Здесь, рядом со мной. Он похудел. Лицо осунулось, глаза запали, но они те же яркие изумруды. Отросшие волосы падают на лоб, топорщится борода. Он такой, каким был в нашу первую встречу. Дикарь. Мой дикарь. Безумно долгий год разлуки обрушиваются, и я не могу сдержать отчаянных слез.

— Прости, — выдыхаю я, — прости меня. Прости.

Я зажмуриваюсь, пытаясь сдержать дрожь, но Ловласс мягко обвивает мои плечу, притягивая. Упираюсь лбом в его грудь. Он здесь. Настоящий.

— Тсс, — Ловласс шепчет нежно, и его губы касаются моей макушки, не поцелуй, а просто прикосновение, легкое, как дуновение. — Не надо.

— Я предала тебя. Как ты можешь так спокойно, как…

— У нас слишком мало времени на обиды.

— Я предала тебя! Я плюнула в душу и…

— А я тебя люблю.

Мои пальцы впиваются в его спину, щеки мокрые от слез. Он молчит и просто держит. И это молчание говорит больше любых слов. И вдруг я растворяюсь в миге, в родном тепле его тела, в касании. И прямо сейчас мне больше ничего не нужно.

Мы лежим на моей постели, укрытые одеялом, близко-близко, чтобы чувствовать друг друга полностью. У меня сто вопросов, но все они становятся неважными. Важно лишь то, что Ловласс здесь со мной. Объятия, не более, большего нам не позволит мое проклятье.

— У тебя отросли волосы, — говорит он негромко, перебирая пряди моих волос.

Щекотно до дрожи внизу живота. Он лежит рядом, такой родной и желанный. Протяни руку и коснись лица. И я касаюсь. Провожу указательным пальцем по переносице, по брови, по шраму.