Книга Линия иной судьбы 1, страница 81 – Дмитрий Соловей

Баба Лиза, шурша в кармане новенькими купюрами из «подъемных», выплаченных маме в КрайОНО, последовала примеру местных. Торговаться особо не стала и отдала за ведро картошки пустяковые для нашего нынешнего кошелька пятьдесят рублей.

Главным же потрясением стало обилие огромной, жирной, серебристо-розовой осенней кеты. Её продавали прямо с телег и саней, замороженную до звона. Рыбины лежали твердые, как поленья, и отливали на ярком зимнем солнце чистым серебром. Бабушка купила две, заплатив восемьдесят рублей. В сравнении с мясом, которое на рынке стоило от шестидесяти до восьмидесяти рублей, рыба обошлась дёшево.

Нагрузив нас с Пашкой покупками, бабушка с довольным видом отправилась к нашему новому дому.

За ужином мы с мамой и Пашкой жадно уплетали сочные рыбные стейки, блаженно зажмуриваясь от сытости. И только баба Лиза не поддержала восторгов, аккуратно отодвинув тарелку и чинно вытерев губы полотенцем, вздохнула и вынесла вердикт:

— Рыба как рыба. Мясистая, конечно… Но наша каспийская сельдь всё равно вкуснее!

Мама устало улыбнулась в ответ. Мы понимали, что бабушка просто скучала по Каспию, но для нас, проделавших путь через всю страну, этот чугуевский ломоть сытной кеты был самым ярким доказательством того, что жизнь наконец-то поворачивает к лучшему.

Март принес затяжные, тяжёлые снегопады, и тайга вокруг Чугуевки окончательно превратилась в бескрайний белый океан. Чтобы не сидеть в четырех стенах, мы с Пашкой много ходили на лыжах. Лыжи у нас были одни на двоих — широкие, самодельные, подбитые камусом. Мы придумывали хитрый трюк: Пашка вдевал ноги в брезентовые петли, а я пристраивался сзади, становясь ему прямо на запятки и крепко обхватывая брата за пояс. В таком сцеплении мы лихо уходили на самую опушку тайги, которую местные называли Забокой.

Главной детской радостью в школе стали свежие номера журнала «Мурзилка», которые с опозданием на месяц привозили на почту. Там как раз печаталась сказка Корнея Чуковского про Бибигона. В классе заучивали звучные строчки про бесстрашного лилипута наизусть и распевали их на переменах как веселую песню.

Вся страна в те месяцы жила новостями из Европы — шёл Нюрнбергский процесс. По вечерам мы читали вслух сухие, страшные отчеты о суде над фашистскими палачами.

Весна, наконец, окончательно вступила в свои права. После Украины с её мёртвыми, чёрными от пожарищ пашнями и секущими лицо пыльными степями, на меня обрушилась первозданная таёжная красота. Буйно зацвела верба. Повсюду, прямо среди лесного валежника, распускались невиданные мной ранее дикие цветы: огромные лесные пионы и похожие на бокалы тюльпаны.

В один из дней с оглушительным треском распечаталась, сбросив ледовый панцирь, местная река Сандагоу. Сандага, как коротко величали её старожилы, поразила меня своей невероятной, хрустальной чистотой.

По Сандаге пошёл лесосплав. На это величественное зрелище можно было смотреть часами. Огромные, вековые брёвна с глухим рокотом неслись по течению, сшибаясь, вставая на дыбы на крутых поворотах и устремляясь дальше, к низовьям полноводной Улахэ и великой Уссури. Глядя на эту ревущую стальную мощь воды и дерева, я впервые по-настоящему осознал, в какую глухую, могучую и богатую до краев землю забросил нас послевоенный ветер. Здесь было тяжело, сурово, но у этой земли была колоссальная сила.