Книга Линия иной судьбы 1, страница 72 – Дмитрий Соловей

Куда страшнее еды был вопрос гигиены. Двадцать дней в переполненном вагоне, где люди кашляли, курили самосад и потели в фуфайках, быстро превращали пассажиров в рассадник вшей. Раз в неделю, на крупных узловых станциях, поезд загоняли на запасные пути, и по вагонам разносился зычный голос проводника:

— Всем на санитарную обработку!

Нас строем вели в привокзальный санпропускник. Там, в ледяных предбанниках, мы раздевались догола. Нашу перелатанную одежду, включая старый дагестанский ковёр, отправляли в огромные дезинфекционные камеры для пропарки от вшей. Пока вещи пропаривались в этом адском жару, баба Лиза наскоро тёрла меня и Пашку куском серого хозяйственного мыла под струями едва тёплой воды. Потом одежду возвращали — горячую, полувлажную, пахнущую паром и палёной шерстью. Мы торопливо натягивали её и бежали обратно в вагон.

После такой обработки в вагоне несколько часов стоял запах серы, карболки и мокрой шерсти.

Ехали мы через Москву. Мама много раз бывала в ней ещё до войны, а вот Павел и баба Лиза оказались здесь впервые. Несмотря на то что я в своём времени часто приезжал в столицу, эта Москва меня потрясла.

После деревенских потёмок, после собачьего лая в мёртвой тишине зимних вечеров на Хортице, после недавнего военного затемнения — это было настоящее море, целый океан огней! Мы приехали глубокой ночью, и яркий свет высоких уличных фонарей казался невероятным.

А ещё поражали огромные, высотой в три этажа, портреты Сталина на фасадах домов, торжественно обрамлённые гирляндами разноцветных электрических лампочек.

За время жизни в Ободовке, Серогозах и Хортице я совершенно отвык от многоэтажного города. После украинских городов, ещё лежавших в руинах, столица казалась праздничной и огромной. Поэтому на Москву я смотрел глазами неизбалованного провинциала, впервые оказавшегося в настоящей столице.

В Москве мы застряли почти на двое суток. Поезд из Днепропетровска высадил нас на Курском вокзале, а дальневосточный поезд нужно было ждать на Ярославском, что находился неподалёку, на Каланчёвской площади. Идти туда с вещами было не так уж далеко, но сил у нас уже не оставалось. Мама с бабой Лизой, наняв за пачку галет инвалида с деревянной тележкой, перевезли наши тяжёлые узлы. Спали, по привычке, прямо на полу вокзала. Женщины дежурили по очереди, охраняя поклажу.

За эти два дня мама Нина умудрилась сводить нас с Пашкой на Красную площадь и в Третьяковскую галерею. Красная площадь показалась мне серой и незнакомой. Зато только недавно открывшаяся после возвращения из эвакуации Третьяковская галерея заворожила. Пашке, конечно, ещё и метро понравилось. Я, чтобы не выбиваться из образа восторженного ребёнка, оказавшегося впервые в Москве, тоже поахал.

В Третьяковке я стоял в своей заношенной, пахнущей паровозным дымом курточке перед огромными полотнами и не мог оторвать глаз. Старые мастера сменялись залами с совсем новыми картинами, на которых, казалось, ещё не успела просохнуть краска. Невольно я замер перед огромным холстом Пластова «Сенокос». После сожжённых украинских сёл и привокзальной грязи это буйство изумрудной травы, цветов и мирного солнца казалось ненастоящим, почти сказочным.

В соседнем зале висела другая его картина — «Фашист пролетел». Глядя на мёртвого мальчика-пастушка, распростёртого в высокой траве, я сжал зубы, потому что слишком хорошо представил это. На месте этого пастушка мог оказаться и я, и Пашка.