Книга Линия иной судьбы 1, страница 49 – Дмитрий Соловей

Ещё один — Никифор Захарович Коляда, командовал партизанским соединением «Батя» в северо-западных районах Смоленской области (Демидовский, Духовщинский районы).

К ноябрю в школе стало отчаянно холодно. Дров катастрофически не хватало — совхоз выделял сущие крохи, и те уходили на самые крайние нужды. Нашу классную буржуйку топили через раз, в основном сырым хворостом, который мы с Пашкой и другими пацанами собирали после уроков по лесополосам. Пока шли домой, каждый норовил притащить под мышкой ещё одну охапку тонких веток: «Может, завтра затопят». Но утром буржуйка чаще встречала нас чёрной холодной пастью. Дети сидели за партами прямо в пальто, фуфайках и закутанные в чьи-то огромные шали. Чернила в самодельных чернильницах густели и покрывались тонкой ледяной корочкой. Чтобы написать хоть строчку, чернильницу приходилось сначала зажимать в ладонях, дышать на неё и только потом осторожно макать перо.

В таких условиях удержать дисциплину среди тридцати замерзающих станичных сорванцов было задачей почти невозможной. Нашу учительницу звали Екатерина Ивановна. Из-за нехватки учителей класс сделали сборным: в одной комнате сидели мы, первоклашки, а через проход — второй и третий классы. Пока она показывала нам, как писать букву «Ж», у старших уже начиналась возня. Кто-то исподтишка дёргал соседа за ухо, кто-то катал по полу деревянную катушку от ниток, а кто-нибудь обязательно принимался шептаться так громко, что слышно было на всю школу.

— Семён! — не выдерживала Екатерина Ивановна. — Я тебя вижу.

— Это не я, Екатерина Ивановна, — мгновенно вскакивал вихрастый мальчишка. — Это Витька меня первый толкнул!

— А ну оба сели. И руки от соседей убрали.

Она снова поворачивалась к доске, успевала написать пару примеров для третьего класса и тут же спохватывалась:

— Первоклассники, не списывать! Букву сначала обведите, потом сами пишите.

Через минуту выяснялось, что третий класс безнадёжно застрял на делении, второклассники забыли про упражнение, а мы уже измазали полгазеты кляксами. Тогда Екатерина Ивановна, тяжело вздохнув, быстро дописывала решение столбиком сама, чтобы хоть как-то успеть закончить урок.

С точки зрения моего взрослого опыта такая организация выглядела сплошным хаосом. Но чем дольше я наблюдал за Екатериной Ивановной, тем яснее понимал: дело было вовсе не в ней. Одному человеку просто невозможно одновременно учить три класса, поддерживать порядок, следить, чтобы малыши не опрокинули чернильницы, а старшие не передрались, да ещё делать всё это в промёрзшей насквозь комнате.

И всё же была у нашей Екатерины Ивановны одна удивительная способность. Когда шум становился невыносимым, а пальцы у всех окончательно коченели, она закрывала учебники, доставала из потёртой сумки старенькую довоенную книжку и говорила:

— Ну что, озорники… Немножко погреемся.

Она открывала старенький, зачитанный до дыр томик Андерсена или чеховскую «Каштанку» и начинала читать негромко, без всякого выражения, словно рассказывала что-то своим детям. И происходило настоящее чудо. В классе наступала такая тишина, что слышно было, как потрескивает буржуйка и звякает о стекло замёрзшее перо. Суровые станичные пацаны слушали, затаив дыхание. Кто-то украдкой вытирал нос рукавом, кто-то шмыгал, отворачиваясь к окну. Да что там пацаны — я сам, пятидесятилетний мужик, переживший не один жизненный кризис, чувствовал, как к горлу подкатывает комок, когда несчастная собака засыпала на холодном полу, или когда в финале Федюшка кричал на весь цирк её имя. В эти минуты Екатерина Ивановна согревала нас тем единственным, что у неё было… В эти минуты Екатерина Ивановна согревала нас тем единственным, что у неё было, — своим голосом, добротой и верой, что за стенами этой холодной школы всё-таки существует другой, тёплый и справедливый мир.