Книга Линия иной судьбы 1, страница 46 – Дмитрий Соловей

Май пролетел незаметно, в постоянных заботах и коротких, уже по-летнему тёплых грозах. Земля, иссушенная первыми жаркими ветрами, жадно пила эту влагу, оживая прямо на глазах.

К началу июня огород было уже не узнать. За каких-нибудь две недели картофель дружно поднялся, зацвели помидоры, между грядками полезла вездесущая лебеда, которую приходилось выпалывать едва ли не через день.

Работы хватало всем. Павел чувствовал себя настоящим хозяином и старшим мужчиной в семье. Утром поливал огород, потом бегал за водой, помогал бабе Лизе рыхлить землю. Я тоже без дела не сидел. Пусть толку от меня было немного, но ведёрко воды донести мог, сорняки выдёргивал старательно.

Жили по-прежнему небогато. Хлеб выдавали по карточкам, поэтому каждый выросший огурец, каждая свёкла и каждая картофелина были на счету. Первую молодую картошку баба Лиза варила в мундире, посыпала крупной солью, поливала ложкой душистого подсолнечного масла, и мне казалось, что ничего вкуснее я в жизни не ел.

Вечерами, когда спадала дневная жара, вся станица выбиралась из душных хат наружу. Жизнь перетекала на улицу. Старики в потрёпанных, ещё довоенных картузах чинно сидели на завалинках, попыхивая самосадом-горлодёром. Женщины, пользуясь последними минутами закатного солнца, устраивались прямо у плетней. Швейные иглы так и мелькали в руках: перелицовывали старые пиджаки, латали протёртые кожаные поршни или перебирали в деревянных чашках пёструю фасоль на семена. Дети носились по улице босиком до самой темноты. Разговоры теперь всё чаще вели не о том, кто погиб, а о том, где наши наступают. Почтальона по-прежнему ждали с замиранием сердца, но фронтовые треугольники стали приходить чаще, чем казённые похоронки.

Несколько раз в неделю эти уличные посиделки плавно перемещались к нам в хату. Чёрная тарелка репродуктора на нашей стене была одна на всю улицу, и к часу вечерней сводки Совинформбюро у нас собирались соседи из четырёх ближайших домов. Бабы тихонько проходили, присаживались на лавки вдоль стен или прямо на корточки у порога.

В тот душный августовский вечер в хате было не продохнуть. Уже несколько недель вся страна жила боями под Курском. Люди ждали вечерней сводки, ловя каждое слово Левитана.

Репродуктор привычно захрипел, зашипел, и вдруг вместо обычного тона раздался торжественный, чеканный голос:

— Говорит Москва!..

Бабы разом подобрались.

— Приказ Верховного Главнокомандующего… Сегодня, 5 августа, войска Брянского фронта при содействии с флангов войск Западного и Центрального фронтов в результате ожесточённых боёв овладели городом Орёл. Сегодня же войска Степного и Воронежского фронтов сломили сопротивление противника и овладели городом Белгород!

У бабы Лизы из рук выпала тряпка. Соседка Марья всхлипнула и сразу зажала рот ладонью, чтобы не пропустить ни слова.

— В ознаменование одержанной победы, — гремел репродуктор, — сегодня в двадцать четыре часа столица нашей Родины Москва будет салютовать нашим доблестным войскам, освободившим Орёл и Белгород, двенадцатью артиллерийскими залпами из ста двадцати четырёх орудий!

В хате повисла оглушительная тишина. Салют? За два года войны никто из них не слышал этого слова в военных сводках. Орудия всегда означали смерть, а теперь они должны были стрелять в честь победы.