Книга Линия иной судьбы 1, страница 4 – Дмитрий Соловей

Народ какой-то весь озабоченный и спешащий. У многих за спинами брезентовые мешки или затянутые веревками тюки. Одно я понял точно. Это не Москва и не один из знакомых мне городов.

Пацан тащил меня дальше, причём каким-то очень уж «коротким путём».

Снова пройдя тропами, не предназначенными для обычных людей, мы спустились с небольшого уклона, оказавшись на тихой улице с одноэтажными строениями, солидными и крепкими кирпичными домами с резными ставнями, в каких обычно купцы или зажиточные мастера проживали. И что меня особенно порадовало — один из домов оказался нашим.

— Ба! Мы пришли! — крикнул с порога Пашка и стал помогать мне раздеться.

Похоже, что он мой брат. И, надо отметить, очень заботливый.

В коридоре тем временем показалась та самая «Ба». Она вытирала руки о фартук, от которого аппетитно пахло жареной картошкой на сале.

— Пашка, ты забыл, что у Шурасика сегодня первая смена. Он давно пришёл. А вы всё бегаете где-то. Быстро руки мыть и за стол.

Последнее меня особенно порадовало. Оказывается, я здорово проголодался. Желудок словно к спине прилип. Или это от нервов?

В тёмном коридоре мы с Пашкой поплескались у колыхавшегося на стене жестяного рукомойника. Давить на холодный железный штырек было неудобно, но я справился, добросовестно отмыв руки скользким обрубком серого хозяйственного мыла. К слову, я бы и от настоящего купания не отказался. Когда снял пальто, почувствовал, что доставшееся мне тельце изрядно вспотело и слегка попахивает. Возможно, позже меня помоют всего, пока же только руки удостоились водных процедур.

На кухне за круглым столом, покрытым пожелтевшей клеенкой, сидел парень лет двадцати пяти — тридцати. Обычной внешности, в простой клетчатой рубашке и серых суконных штанах. Рукава были закатаны, и я решил, что парень имеет рабочую специальность. Руки у него были соответствующие — с намертво въевшейся под кожу чёрной машинной смазкой, мелкими царапинами и мозолями.

— Мы на Кликовских нарвались, — начал объяснять наши похождения брат. — Пока сдристнули от них…

— Павел, что за выражения? — укоризненно заметила бабушка и снова вернулась к своим кастрюлям.

Запахи оттуда доносились непередаваемые. Она стала разливать еду огромным половником. Первую глубокую тарелку, украшенную простеньким цветком по краю, пожилая дама поставила перед парнем, затем Павлу, мне и себе — в последнюю очередь.

— Мам, ты на рынке сметану-то взяла? — уточнил парень.

— Точно! Совсем закружилась, — всплеснула руками бабушка и выудила из деревянного короба, стоявшего на подоконнике…

Хм… Не знаю, как это правильно назвать. Наверное, маленький глиняный кувшин без ручки, сужающийся кверху. Горлышко было плотно обвязано серой тряпицей. Бабушка ловко развязала бечевку и стала большой ложкой добавлять каждому в борщ густую, домашнюю сметану.

Эмм… вкуснятина!

— Мама, ты не многовато ли сметаны у молочниц купила? Пропадёт, — заметил парень.

— Я глечик на ночь за окно выставлю, на гвоздь повешу, — заверила женщина. — Ночами уже холодно. Да и печку сегодня к вечеру затоплю, сыро в доме.

Глечик… Значит, вот как эта глиняная штука называется. Буду знать. Как же плохо я знаю быт этого времени. Вот именно — времени. С ним я пока так и не определился. Поискал глазами настенный календарь, но ничего похожего не обнаружил. Зато заметил на полу, возле аккуратной стопки берёзовых дров, помятую газету и решил при первой же возможности её просмотреть. Главное — поймать момент, когда никого не будет рядом, а то как я объясню свой внезапный интерес к прессе?