Книга Линия иной судьбы 1, страница 36 – Дмитрий Соловей

Баба Лиза перевела дух и поправила фитиль в каганце.

— А то бывало увидит в кондитерской какого-нибудь чванливого пижона при галстуке, который нос воротит. Глянет на него и на весь зал: «Позвольте, любезный, где я вас видел? Скажите на милость, мы с вами в какой тюрьме вместе сидели?» Ну, гость, понятное дело, сразу тушевался… Но из-за этой его широкой души с деньгами у нас вечно неразбериха была. И вот в одно лето на курсе придумала я хитрость. Ежели кто из чистой публики расплачивался в кондитерской настоящим золотым рублем, я его — раз! — исподтишка из кассы выковыривала и в пузатую вазочку для цветов на шкафу прятала. Оставляла Матвею только серебряную мелочь да бумажные ассигнации.

Бабушка заговорщицки подмигнула притихшему Пашке.

— Сели мы осенью, после закрытия сезона, выручку подбивать. Матвей посчитал и опечалился. «Вроде, — говорит, — Лизочек, работали как звери, с ног валились, а денег едва-едва хватает, чтобы с мастерами расплатиться да за муку долги отдать. Главное, обидно как! Торговля ведь шла вовсю, а ничегошеньки мы не заработали». Погоревал, в общем. И тут я выхожу из спальни и ставлю перед ним на сукно глубокую фаянсовую тарелку, а она до самых краёв полна тяжёлыми, блестящими золотыми червонцами! Ох, как он подпрыгнул! Глаза выпучил, усы встопорщил, схватил меня в охапку и как закричит на весь дом: «Ах ты, моя крокодила чёртова!»

Баба Лиза тихонько вытерла набежавшую слезу краем фартука.

— Ну, «крокодилой» он меня называл не со зла, конечно. Не столько ругался, сколько умом моим восхищался. А так, перед чужими людьми, всегда гордо говорил: «У меня жена — первая красавица и голова-министр!»

В хате снова воцарилась тишина.

— Да уж, — баба Лиза весело прищурилась, подливая Марье чаю. — Нам с Матвеем бог ума дал детям хорошие, звучные имена выбрать: Валентин, Александр… А вот со старыми именами в нашей семье вечно комедии случались. Я ведь своё имя — Лиза — всю жизнь терпеть не могла. Да и Матвей предпочитал, чтобы его Михаилом величали. Подмастерья в кондитерской его Михаилом Ивановичем и звали. А за глаза, по-уличному — Жериком.

Бабушка ласково повернулась к сидевшему у стола Павлу:

— Так что ты, внучок, на свою кличку дворовую не обижайся. Ну и что, что тебя пацаны Жериком дразнят?

В хате негромко рассмеялись. Пашка улыбнулся, а я устроился поудобнее, слушая, как оживает семейная хроника, наслаждаясь историями дореволюционного быта.

— С отцом деда Матвея, прадедом вашим, вообще цирк вышел, — покачала концом платка баба Лиза. — Понёс он сына в церковь крестить. Поп толстый открывает святцы — а в царской России ведь как было: называть можно только по имени того святого, который в календаре на этот день прописан. Ткнул поп пальцем, и выходит — быть пацану Лукой. Родители его, люди бесхитростные, дремучие, а и то сообразили: Лука — это же всю жизнь мальчишке отдуваться! В общем, умолили батюшку обождать, срочно снарядили крестных на базар за подношением. Притащили попу жирную курицу в дар. Поп курицу взял, снова святцы перелистнул и нарёк Матвеем.

— И история-то точь-в-точь повторилась, когда мы с Матвеем уже дочку крестить понесли! — подхватила баба Лиза, вытирая слёзы от смеха. — Опять поп, опять святцы. Открывает: в этот день святая Пина значится. Ну, Матвей на подарки скуп не был, сразу батюшку рублем серебряным задарил. А не то была бы у нас тут не Нина Матвеевна, Пина Лукеевна!