Книга Линия иной судьбы 1, страница 35 – Дмитрий Соловей

Бабушка с тихой, светлой улыбкой рассказывала, как они с покойным дедом держали лавку в Екатеринодаре и торговали разной изысканной выпечкой: воздушными эклерами, песочными корзиночками с кремом и ароматными кренделями.

— Мы ведь, Маруся, как птички перелетные жили, — певуче говорила баба Лиза, подливая гостье кипятку из медной кастрюльки. — Зиму кое-как кантовались: то в станице у родни, то в Екатеринодаре флигель снимали, а то и вовсе в Дагестан уезжали, в Темир-Хан-Шуру, которая теперь Буйнакском зовётся. Зимняя-то торговля в городах едва на прожитьё давала, а вот когда наступала весна… О-о, весной мы открывали кондитерскую на курсе!

— На каком курсе, ба? — не выдержал Пашка, оторвавшись от починки своего перочинного ножика.

— На курортном, — ласково пояснила бабушка. — «На курс» — это значит на кавказские воды. В Ессентуки или Пятигорск. Вся чистая публика со всей империи туда съезжалась здоровье поправлять да деньги тратить. Вот там-то у нас с дедом настоящая прибыль и шла. Дед с работниками с утра пораньше печи разжигал и начиналась работа. Бывало, господа офицеры да барышни в шелках ещё до полудня все наши трубочки и заварные подчистую раскупали… Теплые были денечки, сытые.

Марья слушала, подперев щеку кулаком, и в глазах её впервые за день появилось что-то похожее на покой.

Прихлебывая травяной кипяток, я заново оценивал масштаб личности бабы Лизы, понимая, какая это для неё была трагедия, когда пришлось со слезами бросить в харьковском доме все эти формы для выпечки.

— Да, — тихонько рассмеялась баба Лиза, и её глаза на мгновение помолодели. — Матвей мой, дед ваш, царствие ему небесное, человеком был удивительной, просто феноменальной хозяйственной бесхозяйственности. Заведовал в нашей кондитерской кассой, но дневную выручку сроду не пересчитывал! Сколько за день наторгуем — бог весть. Он просто запускал туда руку, брал, сколько надо на муку, изюм да масло, и сам обожал ходить по базарам.

Марья Болотова слушала, пригубив остывающий чай, а бабушка продолжила:

— В Темир-Хан-Шуре — это Буйнакск наш нынешний, а тогда ещё крепость старая стародавняя — деда Матвея весь рынок знал! Тётка моя двоюродная, Маруся Шерстобитова, божилась, что на базаре форменный «шухер» поднимался, стоило Матвею в воротах показаться. Лавочку нашу все любили, но деда — особенно. Покупатель-то он был выгодный: яйца брал целыми корзинами, молоко — вёдрами да огромными лужеными бидонами. Но характер имел — чистый порох! Бывало, идёт мимо рядов и с горянками местными заигрывает. Чёрт его знает, я сама поначалу поверить не могла, но ведь и чужие люди потом подтверждали! Горянки на Кавказе — ух какие строгие, лица шалями наглухо закрывают, чужих мужчин не подпускают. А Матвей мой — шельма! То обнимет кумушку, то за бок ущипнет. Они не обижаются, хохочут! А он им басом: «Матушка, куплю молоко, ежели штаны у тебя чистые!» Те со смеху зальются, юбки свои длинные задирают, чтобы шаровары показать — дескать, смотри, всё в чистоте держим!

Пашка прыснул в кулак. Ай да дед Матвей!

— Любил он и пошутить, — с теплой грустью улыбнулась бабушка. — Характер имел шебутной, Шурасик весь в него пошёл. Матвей возьмёт, бывало, на базаре какого-нибудь оборванного нищего, который его в лицо не знает, под локоть подхватит и серьезно так говорит: «Пойдем, милый, вдвоем по рядам милостыню просить, а вечером честно всё поделим». Идут они — дед в дорогом картузе, при часах, и этот побирушка с сумой. Весь базар со смеху валится, купцы со стульев падают, монет не жалеют, швыряют им в котелок. Нищий ничего не понимает, глаза пучит, а как из ворот вышли, деда робко за рукав дергает: «А делить-то, барин, когда будем?». Делили, конечно, потом честно.