Книга Линия иной судьбы 1, страница 111 – Дмитрий Соловей

Наскоро обтерев пистолет, я сунул его в мешок, где лежала маленькая корзинка. Вот уж действительно сходил за ягодами…

Вечером, дождавшись, когда баба Лиза ушла за молоком, а мама задержалась в школе, я ещё раз внимательно осмотрел находку. Разбирать пистолет не стал — лишь тщательно вытер грязь старой тряпкой и убедился, что ствол не забит землёй. Потом снова завернул его в остатки кобуры и спрятал под половицей в дальнем углу комнаты, за тяжёлым сундуком.

Поступок был не самым разумным. Но расстаться с находкой я всё равно не смог. Решил, что позже хорошенько промою пистолет керосином, смажу, а заодно серьёзно поговорю с ребятами о том, насколько опасны подобные поиски на старых позициях.

Следующие две недели прошли на удивление спокойно. Мы понемногу обживались на новом месте, мама с утра до вечера пропадала в школе, баба Лиза уже успела перезнакомиться с соседями, а я гулял с Толькой, Мишкой и Сашкой, изучая окрестности Хадыженска. Постепенно история с найденным ТТ отошла на второй план, хотя мысль о спрятанном под половицей пистолете время от времени всё же возвращалась.

В середине августа маму впервые вызвали на большой педагогический совет. Вернулась она уже под вечер — усталая, но явно довольная. Едва переступив порог, поставила на стол потрёпанный портфель и сообщила:

— Ну всё, Валечка, начинается настоящая работа. Степан Егорович предупредил: Хадыженск теперь город, а нашу школу решили сделать образцовой. Значит, и порядок будет соответствующий.

Я вопросительно посмотрел на мать, которая продолжила:

— С этого года форму требуют строго. Никаких перешитых пиджаков и рубах. Старшеклассник должен выглядеть как положено.

— И в чём же мне теперь ходить? — без особого восторга уточнил я.

Мама развернула листок и зачитала:

— Гимнастёрка серого цвета, брюки, ремень с пряжкой и фуражка с кокардой. Степан Егорович сказал прямо: без формы на занятия не приходить.

Спорить я не стал. В конце концов, форма дисциплинировала, да и выделяться среди остальных мне совсем не хотелось.

Кстати, за обучение в средней школе в это время платили. Сто пятьдесят рублей в год.

Деньги эти были уже новые, послереформенные — считать на них страна привыкла ещё с той злополучной зимы сорок седьмого, когда баба Лиза так убивалась над своей жестяной банкой. Для сравнения: килограмм говядины на рынке тянул рублей на шестнадцать-восемнадцать, буханка чёрного хлеба — рубля полтора, а школьная уборщица тётя Клава получала от силы семьдесят-восемьдесят рублей в месяц. То есть моя учёба обходилась почти в два её оклада разом. Нефтяники на промыслах, конечно, зарабатывали куда солиднее — бурильщики выносили по пятьсот-семьсот рублей, а то и больше, но и работа у них была не приведи господь.

Оплата за школу была немаленькой. Для многих семей такие деньги означали непростой выбор. Очень многие подростки после семилетки уходили в ремесленные училища, школы фабрично-заводского обучения или сразу устраивались работать, помогая семье.

К счастью, нас эта проблема не касалась. На Дальнем Востоке мама получала повышенное жалованье, и ей удалось кое-что отложить. Денег хватало и на моё обучение, и на новую школьную форму.

Степан Егорович сразу предупредил маму, что в Хадыженске искать эти вещи смысла нет. Пришлось отправляться в Туапсе — ближайший крупный город, до которого из Хадыженска ходил пригородный поезд.