Книга Линия иной судьбы 1, страница 104 – Дмитрий Соловей

В конце концов маме надоело выслушивать эти жалобы, и она мягко подсказала:

— Да ты бери на базар всего сто рублей.

Но поражали нас даже не цены, а само изобилие.

После приморских рынков казалось невероятным, что всё это может существовать в одном месте. Рядом лежали персики и груши, виноград десятка сортов, яблоки, сливы, айва, грецкие орехи, охапки укропа и петрушки, связки чеснока, сладкий перец, баклажаны, помидоры всех размеров и цветов, душистый мёд, домашний сыр, творог, сметана и только что сбитое масло. Возле возов лениво поедали сено лошади, а хозяева неторопливо торговались — спешить на Кубани, казалось, вообще было не принято.

Мы долго не могли привыкнуть к тому, что это не праздничная ярмарка, а самый обычный базар. После военной разрухи такое изобилие казалось почти невероятным. Ведь прошло всего четыре года после войны. Вот уж действительно благодатный край.

Работа для мамы оказалась привычной. Почти в таком же училище она преподавала и в Спасске-Дальнем. Перед ней сидели уже не мальчишки и девчонки, а почти взрослые девушки и немногочисленные парни, решившие стать учителями. Здесь готовили педагогов для сельских начальных школ. Именно такие молодые специалисты потом разъезжались по станицам и хуторам, где одному учителю нередко приходилось вести сразу несколько классов.

У меня проблем с учебой тоже не возникло. Предыдущий год я закончил с похвальной грамотой. Правда, в Камень-Рыболове на неё многие смотрели скептически. Всё-таки я был сыном директора школы, и кое-кто полагал, что оценки мне слегка завышают. Между прочим, было обидно! Мама как раз относилась к тем людям, которые скорее занизят отметку своему ребёнку, чем поставят лишнюю пятёрку.

В Усть-Лабинской мои знания уже ни у кого сомнений не вызывали. Новые учителя не знали ни меня, ни маму и оценивали только то, что я отвечал у доски и писал в тетрадях. Мне это даже нравилось.

На родительские собрания теперь ходила баба Лиза. Это занятие она неожиданно полюбила всей душой. Заранее доставала своё лучшее платье, повязывала чистый платок, долго прихорашивалась перед зеркалом и чинно отправлялась в школу.

Возвращалась она всегда в прекрасном настроении.

— Учителя тебя хвалили, — с достоинством сообщала бабушка, словно это была и её собственная заслуга.

После обязательно пересказывала весь разговор почти дословно: кто что сказал, по каким предметам отметили успехи, как аккуратно я веду тетради и что из меня, может быть, выйдет толк. Я только улыбался. После всех переездов, войны и бесконечных тревог смотреть, как светится от счастья баба Лиза, было, пожалуй, приятнее любых похвальных грамот.

Насчёт своего будущего я уже окончательно определился. Пойду в химию.

Мама, правда, осторожно заикнулась о педагогике. Однако я сразу заявил, что жизненный путь намерен выбирать сам. В нашей семье с мужчинами спорить было не принято. Пусть мне всего тринадцать, но в маминых глазах я уже считался почти взрослым. На этом разговоры о профессии и закончились.

Выбирал я, между прочим, долго. Хотелось заняться чем-то перспективным, полезным, и при этом не попасть под очередной идеологический каток. В Советском Союзе научная истина нередко зависела не только от результатов экспериментов, но и от решений партийных кабинетов. Генетика уже стремительно превращалась в поле политической борьбы, а о некоторых новых западных направлениях, вроде кибернетики, начинали отзываться нелестно.