Книга Линия иной судьбы 2, страница 82 – Дмитрий Соловей

Пока они там шумно общались, я шёпотом стал наставлять Борьку:

— Не ссы, мелодия есть, стихи сейчас допишем. Ты главное мотив запомни. Сможешь на гитаре подобрать?

Борис неопределённо кивнул, а я стал негромко напевать. Он повторил за мной. Надеюсь, что стихи мы всё же сочиним. Дело в том, что эту песню я помнил плохо. Её как-то там переделывали какие-то юмористы, и было смешно. Но мне сейчас нужно подать её в изначальном контексте.

Когда прибежал Шмель с гитарой, тетрадью и карандашом, я уже немного пришёл в себя. Самогона больше не было, новую порцию никто не принёс.

К моему удивлению, хоть гитара и была семиструнной, Боря ничуть не смутился и сразу стал её настраивать под себя. Похоже, инструменту он искренне обрадовался. Потом стал подбирать мелодию, а я записывать слова. Точнее, то, что помнил. Там такой обширный перечень всего, что наверняка что-то из озвученного этой компанией совпадёт.

Борис ненадолго отвлёкся, посмотрел на мои записи.

— Вот тут нет рифмы. А тут вообще странное сочетание. Почему судья и портной? — недоумевал Боря.

— Ну, дело «шьёт», — пояснил я вполне понятный для меня момент.

Народ вокруг постепенно прислушался к нашему спору. Старик, похоже, заинтересовался и присел на бревно, специально выкатанное для него и установленное перпендикулярно нашим двум.

Итого у меня получилось:

Кольщик, наколи мне купола,

Рядом чудотворный крест с иконами,

Чтоб играли там колокола

С переливами и перезвонами.

Наколи мне домик у ручья,

Пусть течёт по воле струйкой тонкою,

Чтобы от него портной-судья

Не отгородил меня решёткою.

Нарисуй алеющий закат,

Розу за колючей ржавой проволoкой,

Строчку «мама, я не виноват»

Наколи, и пусть стереть попробуют.

Если места хватит, нарисуй

Лодку с парусами, ветром полными,

Уплыву, волки, вот вам,

Чтобы навсегда меня запомнили.

Нарисуй мне берег за рекой,

Где ни стражи нет и ни решётки,

Где встречает мать меня домой

И не прячет глаз от непогодки.

Нарисуй мне путь в далёкий край,

Что петляет пыльною дорогою,

Только ты меня не забывай,

Если встретишь там меня убогим.

Седой начал проявлять нетерпение, и я решил, что если нужно, то подкорректируем по ходу дела.

— Петь начну я, пока Борис к гитаре приноравливается, — предупредил публику.

На самом деле хотел дать Борьке время выучить и хоть что-то из текста запомнить. — Он потом обязательно повторно сам споёт, голос у него замечательный.

— Начинай уже, — недовольно скривился Василий.

Народ дружно закурил, посмеиваясь. И вот как мне в такой атмосфере выступать?

Но я начал под осторожный перебор струн.

«Кольщик, наколи мне купола…»*** — и с первой же строчки меня унесло воспоминаниями в мою прошлую жизнь. Вспыхнуло так ярко, что на миг перехватило дыхание. В девяностых у меня ведь был друг Васька. Васька Кольцов, Васян. Мы с ним вместе эту песню на кассете гоняли. А потом он ушёл на Первую Чеченскую, и жизнь у парня вышла совсем короткой. Он так и остался двадцатилетним пацаном в обгоревшей БМП под Грозным.

Я пел, и перед глазами стоял не этот пустырь, а улыбающееся лицо Васяна. Я не старался показать глубину голоса или кому-то понравиться. Я просто выплескивал свою личную, запоздалую тризну по другу. Пел душой.

Лица у слушателей начали вытягиваться. Шумно затянулся самокруткой Седой, да так и замер. Те, кто что-то там выяснял между собой и не сразу стал слушать «концерт самодеятельности», как выразился Шмель, резко притихли. Старый уркаган на своём бревне медленно снял с головы засаленную кепку, обнажив седой ежик волос, и уставился в землю.