Книга Линия иной судьбы 3, страница 97 – Дмитрий Соловей

— Пиши в графе «отец» — сведений не имею, родители в разводе с пятидесятого года, — диктовал я Борису.

— Валёк, а если проверять станут? — переживал друг. — Вдруг выплывет прежняя фамилия? Скажут, скрыл происхождение, враг народа…

— Ничего не выплывет, — категорично заявил я, потому что действительно был в этом уверен. Совсем скоро это всё станет никому не важно. — Ты отслужил в армии? Отслужил. Характеристика из части золотая? Золотая. Паспорт у тебя чистый, на Белова. Для первого отдела ВГИКа ты — дембель и рабочий парень с автобазы, а родителей рядом вообще нет. Искать в Борьке Белове сына осуждённого они не станут, у них в Москве таких Беловых тысячи. Главное — сам не вздумай где-нибудь сболтнуть по пьяни. Пиши: «Родители в разводе, связи с отцом не поддерживал, воспитывался матерью-одиночкой».

Осуждённых по политическим статьям в эти годы действительно постепенно освобождали и пересматривали многие старые дела. Пока в большие города некоторым из них доступ оставался закрыт, но это уже начинало меняться. Кстати, Лёнька Радченко передал от отца деньги, которые я ему одолжил. Рассказал, что у того в станице всё хорошо: он уже не просто фельдшер, а заведующий местной участковой больницей.

Районное начальство, как только узнало, что у них в станице сидит целый профессор медицины и практикующий хирург, тут же вцепилось в него обеими руками. Назначили без лишнего шума, по линии здравотдела, закрыв глаза на прошлую судимость — лечить людей было некому. Лёнька сообщил, что к отцу теперь со всего Таманского полуострова на телегах да попутках больных везут, а председатель колхоза выделил ему под жильё крепкий дом и помогает со снабжением медикаментами. Мама туда же перебралась и работает в регистратуре.

Сам Лёнька тоже вовсю паковал чемоданы. До экзаменов оставались считанные дни, а предраспределение он уже прошёл. Моя подсказка на первом курсе насчёт синтетических моющих средств сработала идеально. Лёнька развил тему, защитил по ней курсовую, и на жировом отделении техникума его считали очень перспективным. На майской комиссии по распределению за него развернулась настоящая драка. В итоге Радченко получил направление на строящийся Шебекинский химкомбинат под Белгородом — туда как раз требовались технологи в новый цех.

— Рад за тебя, Лёнь, — искренне сказал я, когда мы вышли на крыльцо техникума. — Место перспективное, хрущёвская химизация только обороты набирает. Будешь у истоков стоять.

— Да какое там «стоять», Валёк, — вздохнул Радченко. — Отработаю от силы три-четыре месяца. Мне ж в сентябре двадцать один стукнет. На осенний призыв заберут в армию. Отсрочка-то всё, тю-тю.

— Ничего, три года оттрубишь в армии и вернёшься инженером на готовое место, — успокоил я друга. — Завод от тебя никуда не денется, по закону они обязаны за тобой должность сохранить. Главное — на комсомольских собраниях в части поменьше про отца распространяйся. Служи как все.

У Лёньки всё было хорошо, у Бориса, надеюсь, тоже, зато Медведь преподнёс очередной сюрприз. Он решил подавать документы на специальность виноделие!

Я аж поперхнулся, когда услышал.

— На виноделие⁈ Вань, ты в своём уме? Мы же договаривались.

— Договаривались, да переговорились, — прогудел Медведь. — Ты сам подумай. Винодел — это же белая кость! Чистый халат, лаборатория, уважение в обществе. На Кубани вино — это жидкое золото. Закончу, распределят меня в какое-нибудь «Абрау-Дюрсо». Море Чёрное. Девушки на пляже гуляют… Буду главным технологом, а там и до директора рукой подать. К директору первый секретарь райкома на поклон ездит за хорошим грузинским или коллекционным шампанским к праздникам. Там и дома крепкие, и снабжение по первому разряду, и дефицит любой со склада достанут. Не, Валёк, тут выгода железная. Жизнь одна, и прожить её надо в тепле, ты же сам меня этому учил.