Книга Линия иной судьбы 3, страница 117 – Дмитрий Соловей

Василий сидел на краю койки, не зажигая свет.

— Вась, ты чего как в воду опущенный? — я прикрыл за собой дверь и присел на стул. — В институте на вечернем нагрузили или на заводе проблемы?

Васька поднял на меня глаза и произнес:

— Ко мне с Дубинки приходил Хлыщ с парой приятелей.

— Чего хотели? — уточнил я, уже понимая, что ответ мне не понравится.

— Много чего хотели, Валь. Хлыщ прямо сказал: «Ты, Вася, парень ученый, в лаборатории, наверное, на хорошем счету. Нам соляная и азотная кислоты нужны,* ну и график дежурств охраны на складе КИПиА. Оформишь кислоты как расход на анализы, а вынесешь в бутылке через дыру в заборе. С нас доляна, обижен не будешь».

Василий обхватил голову руками и продолжил:

— Я ему говорю — вы с дуба рухнули? Это же расстрельная статья, хищение соцсобственности! А Хлыщ осклабился, сука… Говорит, если не помогу, они пустят слух по Дубинке, что я ментовский стукач, и до вечернего отделения КИППа я в один из вечеров просто не дойду. Заточку в бок в темноте — и привет.

— Подожди, — нахмурился я. — Как же Дед Михей? Они же за тебя слово держали, когда ты уходил учиться. На Дубинке твое честное имя никто не имел права тронуть.

Василий горько усмехнулся, сообщив то, что я и так примерно понимал.

— Валя… Нет больше той Дубинки. И порядка старого нет. Всё, отпели наши «Купола». После амнистии с лагерей такая шваль привалила — им на воровские законы плевать. Деда Михея прошлой зимой хлопцы из приезжих в собственной хате подушкой задушили ради золотых коронок. А Седой… Седого порезали за Горпарком три недели назад. Новая шпана его ни во что не ставила. Теперь там заправляет Крюк — отморозок лютый, в Норильлаге чалился. Хлыщ теперь под ним ходит. Для них я — кормовая база. Работа чистая, институт. Они считают, что я зажрался и обязан делиться.

Новость о гибели Михея и Седого резанула по сердцу. Похоже, что та Дубинка осени пятьдесят второго, с её воровской романтикой, жестким, но понятным кодексом чести и вечерними песнями под гитару, окончательно умерла. На смену ей пришёл жестокий, циничный криминал новой волны. И защитить Василия старыми связями теперь было некому. Нужно было думать своей головой.

— Ладно, — выдохнул я, собираясь с мыслями. — Хлыщ пугает, это понятно. Но ты-то чего раскис? На ЗИП они полезут вряд ли, там военизированная охрана. С КИППа я тебя встречу, Ивана подтянем. Хрен они нас голыми руками возьмут.

Василий поднял на меня глаза, и в них блеснули слезы — злые, бессильные.

— Если бы они только у проходной меня караулили, Хадыжа… Я их послал. Думал, отвяжутся. А вчера вечером… вчера мать приехала.

— Приезжала сюда? К нам? — не понял я.

— Нет, караулила у вечернего отделения, — Василий сжал кулаки. — Вся бледная, руки трясутся, плачет… Оказывается, к ней на Дубинке прямо в дом заявились. Хлыщ и ещё один, с фиксой. Сели за стол, нож в стол воткнули и сказали: «Если Васька через три дня график смен не принесет, мы тебе, Машка, сначала хату спалим вместе с тобой, а потом сынка твоего в Кубани выловят. Без ушей и без языка».

Голос Василия дрожал.

— Валь, мать на колени передо мной прямо на улице падала! Говорит: «Васенька, сынок, ну сделай ты, что они просят! Ну укради ты то, что они просят! Тебе ничего не будет, ты же на хорошем счету! А нас убьют, Васенька, убьют!» Она ведь дура необразованная, не понимает, что засоляную и азотную кислоты меня не по головке погладят, а к стенке поставят! Ей Хлыщ наплел, что это «просто дельце». И что мне делать, Валя? В Первый отдел на ЗИПе идти? Так меня же с завода и попрут за такую биографию.