Книга Порочный контракт, страница 107 – Анна Ковалева

— Не переживай, Юленька, — покачала головой Валентина, видя как я сокрушенно рассматриваю себя в зеркало. — Волосы отрастут быстро. Еще и гуще будут.

— Да, конечно. — уныло пробормотала я, откладывая зеркало. Валентина не хотела мне его приносить, но я настояла. Очень уж хотелось себя увидеть.

Увидела. Поморщилась. Видок был жуткий. Бритая голова, затянутая бантами, бледное лицо, синяки под глазами, потрескавшиеся губы.

Доходяга. Так бы меня назвала наша бабушка-вахтерша.

Впрочем, это еще цветочки по сравнению с тем, что творилось у меня внутри. Там был не просто раздрай. Там была кровавая каша из внутренностей, перемешанная со стеклами и слезами.

С момента той жуткой ночи прошло четырнадцать дней, но легче мне не стало. А самым страшным, безусловно, был момент, когда я открыла глаза в первый раз.

Открыла и ощутила себя полностью дезориентированной. Я не знала где я, что произошло, почему моя голова перебинтована, а в руке торчит игла капельницы.

А потом в палату вошел Стас и меня паникой подбросило аж до потолка. Сперва среагировало тело, а потом память выдала мне все то, что лучше было бы не помнить.

Вырвав иглу из вены, я оказалась в самом дальнем углу палаты и с ужасом наблюдала за тем, как Горецкий приближается ко мне.

Одновременно вспоминая то, что он творил в кабинете: снова обвинял во всех смертных грехах, ударил, угрожал отдать на растерзание непонятно кому, пытался изнасиловать.

И от этих кадров еще сильнее вжалась в стену.

Стас, заметив мой испуг, замедлился на секунду, но все же попытался меня перехватить и вытащить из угла.

А я от этого совершенно обезумела: начала вырываться, царапаться, кричать и… в какой-то момент поняла, что ничего не слышу.

Ни своего крика, ни слов Стаса. Абсолютно ничего не слышу. Он что-то говорит, втолковывает мне, я вижу как шевелятся губы и все…

На этом моменте в памяти провал. Видимо, я потеряла сознание.

То же самое повторилось и во второй раз. Снова Стас, снова полная глухота и дикая истерика. Только на этот раз меня чем-то накачивали врачи.

А я была не против. В беспамятстве быть проще, чем смотреть в холеное лицо этого монстра. А Горецкий как назло не уходил. Сидел рядом, гладил по волосам. Что-то шептал.

Мне же настолько невыносимо было его присутствие, что я порадовалась своей новообретённой глухоте и вдобавок еще и зажмурилась. Жаль, обоняние и осязание никак не отключались.

Я не хочу видеть, не хочу слышать его и чувствовать! Никогда больше! И категорически не понимаю, зачем он торчит рядом со мной?

Латает подарок Тагирову? Чтобы тот не обиделся? Или еще более изощренную пытку придумал? Хочет вытрясти из меня нужную ему ложь?

— Ненавижу… — шепчу беззвучно, а потом снова проваливаюсь во тьму.

В третий раз просыпаюсь от того… что просто слышу. Слышу, как открывается окно, шуршит полотно ролл-штор, слышу чириканье птиц за окном и звуки шагов в палате.

Тут же открываю глаза, рывком сажусь в кровати и натыкаюсь на обеспокоенный взгляд Валентины.

— Юля, девочка? Что такое? — она кидается ко мне, а я начинаю плакать. От осознания того, что снова могу слышать. В правом ухе словно немного ваты застряло. Но в целом я же все слышу. Это же хороший знак, правда?

— Я слышу, — пробормотала я. — Я снова могу слышать!