Книга Маленькая невинная ложь, страница 121 – Дженнифер Линн Барнс

Или готовят заговор, подобного которому в этом полицейском участке еще не видели.

Он был уже на полпути к камере, когда услышал, как дверь в участок со скрипом отворилась. По мнению Маки, было всего два варианта: либо Родригез и О’Коннелл наконецсжалились над ним и вернулись…

Либо прибыл адвокат семьи Эймс.

Морально подготовившись, Маки развернулся к двери. Человек, стоявший на пороге, поправил галстук. Вернее, галстук-бабочку. Он был не старше честной компании, ожидавшей возвращения Маки, а над глазом у него красовался порез в форме полумесяца.

— Бун Мейсон, – представился парень. – Я никак не связан с Перри^[29]. И пусть вас не вводит в заблуждение моя мальчишеская внешность.

Маки закрыл глаза и медленно сосчитал до десяти.

— Я не подросток, – объявил парень в смокинге, и Маки еще ни разу не доводилось слышать, чтобы лгали таким жизнерадостным тоном. – Я адвокат. Отведите меня к клиентам.

До нашего официального представления высшему обществу оставался всего месяц. Я увидела Лили, свернувшуюся калачиком на подоконнике с планшетом на коленях. После того как Кэмпбелл открыла правду – истиннуюправду – о том, кто сбил Кольта Райана, я рассказала кузине о событиях, из-за которых ее бывший парень покатился по наклонной.

Полтора месяца спустя Лили все еще не пришла в себя. Это был не первый раз, когда я замечала, как она украдкой смотрит старые посты в «Секретах». Но это был первый раз, когда я застала ее за просмотром последней публикации – фотографии Кэмпбелл.

— Он заставил меня причинить тебе боль. – Лили подняла взгляд от планшета, ее карие глаза всматривались в мое лицо. – Он – это сенатор, тебе – это Уокеру.

«Я не горжусь тем, что сделала со своим братом…» – Мне вспомнился наш разговор с Кэмпбелл в ту ночь, когда я перелезла через ворота особняка Эймсов. Потом были другие, но все они сводились к одному, совершенно четкому тезису: «Но я буду очень гордиться собой, когда растопчу отца».

— Он – это сенатор, тебе – это Уокеру, – повторила я. – Это лишь одна из интерпретаций.

«Может быть, я имела в виду Уокера. – Я помнила, как медленно искривились в улыбке губы Кэмпбелл. – А кому-то может показаться, что это про Ника».

Той ночью на лужайке Кэмпбелл сказала, что не подставляла Ника. Я начала понимать ее настоящую задумку: обыграть все так, будто это дорогой папочка подставилНика. И вот так незаметно, шаг за шагом, она расставляла ловушку. Правда об аварии должна была вскрыться таким образом, чтобы даже могущественный сенатор не смог ничего с этим поделать.

«Я делаю это ради Уокера, – сказала Кэмпбелл. – Папе никогда бы не пришло в голову, что я на такое способна».

Кэмпбелл не знала, кому в ту ночь звонил отец, чтобы решить вопрос с полицией, и что именно тот человек сделал, чтобы уладить проблему. Но она понимала, что если сейчас обратится к властям, ее не воспримут всерьез, посчитав избалованным подростком, выдумывающим небылицы, – глупой маленькой девочкой, отчаянно жаждущей отцовского внимания.

Но что, если Кэмпбелл сможет представить все так, будто сенатор украл жемчужное ожерелье с целью подставить Ника, потому что тот задавал чересчур много вопросов и слишком близко подобрался к правде? Если она дождется, пока улики против отца станут неопровержимыми, а потом заявит, что это он сбил брата Ника и скрылся с места аварии?