Книга Прорыв выживших, страница 86 – Алексей Махров

Тишина. Лишь запах крови и пороха. И тут, прямо у моих ног, кто-то пошевелился. Это был Петрович. Он лежал на боку, прижимая руку к груди, из-под которой сочилась алая пена. Его глаза были открыты и смотрели на меня с каким-то немыслимым спокойствием.

Я рухнул перед ним на колени, и взял его холодную, липкую от крови ладонь. Он с трудом сглотнул и прохрипел, пуская кровавые пузыри:

— Красноармеец… Трофим Петрович Зайцев… Сообщите… жене Маше… в Сталино… что погиб… с оружием… в руках…

Игнат Михайлович молча поднял с пола немецкую винтовку и протянул её мне. Я взял её и аккуратно, бережно, вложил в ослабевшие руки умирающего бойца. Его пальцы сомкнулись на цевье и шейке приклада.

— С оружием в руках, Трофим Петрович, — прошептал я. — Я всё скажу твоей Маше, обещаю.

Он кивнул, и взгляд его стал невидящим.

— Время! — резко крикнул Валуев, хватая меня за плечо. — Сейчас рванет!!! Бежим!

Мы выскочили из камеры и помчались по знакомому пути, к спасительному колодцу. Мы бежали, задыхаясь, спотыкаясь в полумраке, миновали несколько поворотов, но удалились всё еще недалеко от главной штольни — впереди горели лампочки под потолком.

И тут сзади донесся оглушительный грохот.

Это был не просто взрыв. Это был гнев земли. Воздушная волна, спрессованная в узких тоннелях, догнала нас, подхватила, как щепки, и швырнула вперёд. Мы полетели кубарем. Освещение погасло. А потом началось землетрясение. Своды закачались, с них посыпались камни и едкая соляная пыль, которая забила рот, нос, глаза. Мир погрузился в кромешную тьму.

14 сентября 1941 года

День пятый, утро

Сознание возвращалось ко мне медленно, нехотя, будто продираясь сквозь толстый слой ваты. Первым пришло обоняние. Резкий, едкий запах сгоревшего тротила, растертой в пыль взрывом каменной соли и еще чего–то сладковатого и отвратительного. Я лежал ничком, уткнувшись лицом во что–то колючее. Попытался пошевелиться, и всё тело ответило пронзительной, разлитой по всем мышцам и костям болью. В ушах звенело, заглушая все остальные звуки. Лишь через минуту я начал различать шорох осыпающихся камней и поскрипывание деревянных крепей.

Я приподнял голову и приоткрыл веки, но ничего не увидел. Вокруг была разлита беспросветная, густая как смоль темнота. Она почти физически давила на глаза, поднимая в мозгу волну паники. Сердце колотилось, словно после финиша на стометровке. Я, с трудом подавив желание отчаянно заорать, пошарил вокруг себя, и моя левая рука наткнулась на что–то мягкое и теплое.

— Петя! — позвал я, и мой «глас вопиющего», хриплый от попавшей в горло пыли, бессильно заглох в непроглядной черноте. — Игнат Михалыч!

И тут справа раздался негромкий, но твердый голос.

— Не ори, пионер. Я здесь.

Я чуть не зарыдал от облегчения.

— Живы, комсомольцы? — прозвучало с левой стороны.

— Живы… — просипел я, откашливаясь. — Кажется, цел. Только всё болит. И ничего не видно.

— Фонари, ясное дело, пропали, — отозвался Валуев. — А спички есть у кого?

— У меня коробок в кармане штанов, — сказал Игнат. — Кажется, цел.

Послышался сухой треск. Вспыхнул крошечный, дрожащий огонек. В его ничтожном свете проступили три белых от пыли лица. Мы сидели в туннеле, стены которого были покрыты свежими трещинами. Потолок низко нависал над нашими головами, кое–где из него торчали, как сломанные ребра, обломки деревянных балок. Воздух был настолько густым, что его трудно было вдыхать.