Книга Битва за Москву, страница 93 – Алексей Махров

— Все эти перемещения выглядели очень подозрительными, словно какая–то ловушка, — добавил Альбиков. — Я в кабину заглянул, а там всего двое — водитель и этот красавец рядом. Тогда мы решили рискнуть…

— Хуршед водителя с одного выстрела снял. Точно в голову пулю положил, — продолжил Петр. — А этот выскочил и побежал, отстреливаясь на ходу из «Вальтера». Я ему в бедро короткую очередь из «ППД» дал, он упал. Машину мы в ближайший двор загнали, ворота закрыли. В кузове — смех да и только: мебель. Кофейный столик красного дерева, два глубоких кресла, в рогожу завернутые. И ящик, забитый стружкой, а в нем фарфоровый сервиз на шесть персон, хрустальные бокалы. Видимо, какому–то очень большому начальнику на новую квартиру везли.

— Странно всё это, — задумчиво сказал я. — На подставу похоже.

— Мы тоже так подумали, — пожал могучими плечами Валуев. — Поэтому на обратном пути страховались, как могли, следы путали. И вроде бы чисто ушли. Ну что, Игорь, познакомишься поближе с господином оберфельдфебелем? Глянь, что он за птица!

С этими словами Петя протянул мне зольдбух. Я поднес книжку к слабому свету костерка. Пленника звали Фридрих Браун. Звание: оберфенрих. Часть: 10–я моторизованная дивизия. Ага, несоответствие с формой прояснилось: оберфенрих — выпускник офицерского училища, кандидат в офицеры, имеющий право носить офицерскую форму, но с унтер–офицерскими погонами, пока не получит звание лейтенанта.

— Ну, милый Фриц, — сказал я по–русски. — Пора познакомиться и поговорить по–взрослому.

Я наклонился и вытащил изо рта пленного кляп — им оказалась его же пропитанная слюной шерстяная перчатка. Браун сделал глубокий, судорожный вдох, набирая воздух в легкие, и заорал что было мочи:

— Alarm! Alarm! Hilfe, Kameraden!

Я легонько ударил ребром ладони прямо по окровавленной повязке на его бедре. Крик оборвался, трансформировавшись в какие–то булькающие звуки. Браун скривился, из глаз брызнули слезы, смешавшиеся с грязью на щеках. Он затих, тяжело и прерывисто дыша, глядя на меня уже не только с ненавистью, но и с ужасом. Боль — великий учитель.

— Здесь его все равно никто не услышит! — спокойно сказал Кожин.

— Что он орал? — с интересом спросил Альбиков.

— Тревогу объявлял, товарищей на подмогу звал, — перевел я, не отрывая взгляда от Брауна, и спросил по–немецки:

— Zu welchem Zweck ist deine Zehnte Motorisierte Infanterie–Division nach Smolensk beordert worden?

Браун посмотрел на меня с немым недоумением — его смутило мое идеальное берлинское произношение. Взгляд оберфенриха скользнул под расстегнутый полушубок, где виднелся мундир офицера Вермахта. Искаженное болью и грязью лицо пленника вдруг начало выражать презрение и отвращение. Он решил, что я — немец, предатель и перебежчик.

Через мгновение Браун буквально выплюнул в меня длинную тираду грязных ругательств:

— Hurensohn! Missgeburt! Verpiss dich! Fick dich ins Knie! Verräter!

— Halt die Fresse, Wichser! — на полном автомате ответил я и от души долбанул наглого немчика по ране.

Браун моментально заткнулся, ловя воздух перекошенным от боли ртом.

В подвале повисла напряженная, густая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием пленного и потрескиванием огня. Валуев и Альбиков, не понимая слов, но отлично считывая интонацию, универсальный язык ненависти, мрачно переглянулись. Кожин вопросительно поднял бровь, его пальцы постукивали по холодному металлу пулемета.