Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 85 – Алексей Махров

— После всего, что вы пережили под Ярцево, — проговорил Шпайдель, делая глоток кофе, — тыловые неприятности, наверное, кажутся вам мелкими. Хотя, судя по вашему вчерашнему дню, Минск старается доказать обратное.

— Под Ярцево всё было крупнее, — усмехнулся я. — Танки крупнее, снаряды крупнее, потери крупнее. Но там хотя бы понятно, кто есть кто. Здесь человек сперва улыбается, потом суёт нож в бок. На фронте проще: если по тебе стреляют с той стороны, значит, там враг. А здесь все слишком сложно.

— В оккупированном городе просто не бывает, — заметил Шпайдель, прямо посмотрев на меня. — Особенно в таком, как Минск. Здесь новые власти, старые жители, русская ненависть, немецкие приказы, еврейское горе, местная бедность и слишком много людей, которые при любой власти хотят оказаться рядом с победителем. Всё это смешалось и кипит под крышкой.

Я едва не усмехнулся уже по–настоящему. Хорошая формулировка. Слишком хорошая для обычного разговора за обедом. Шпайдель, видимо, действительно понимал город лучше, чем показывал знакомым. Именно такие люди опасны не потому, что каждый день совершают подвиги, а потому, что тихо складывают наблюдения в правильную картину.

— Вы говорите как человек, которому приходится читать не только отчёты о лошадях, — поддел я его.

— Иногда в штабе попадаются отчёты о людях, — парировал Шпайдель, едва заметно усмехнувшись. — Они скучнее, но полезнее. Впрочем, я всего лишь маленький винтик в большой машине. Моя главная обязанность — не мешать большим винтам считать себя незаменимыми.

— Опасная мысль для штабного офицера, — заметил я.

— Поэтому я произношу её перед фронтовиком, который, надеюсь, не станет писать на меня донос, — скривил губы Шпайдель. — Вы ведь не станете?

— У меня сегодня выходной от доносов, — заверил я. — Вчера хватило всякой бюрократии.

Шпайдель на секунду прикрыл глаза, будто представляя себе моё общение с разными службами после ночной истории, потом слегка качнул головой.

— Вот что значит отпуск в Минске, — пробормотал он. — Ресторан, кабаре, бандиты, фельджандармы, СД, госпиталь, снова ресторан. Генрих будет завидовать до конца месяца.

— Генрих завидует всему, что можно потом пересказать, — хмыкнул я. — Даже если пересказывать нечего, он всё равно найдёт способ.

— Это его талант, — согласился Шпайдель. — У каждого человека должен быть талант. У Генриха — превращать мелкую новость в большое приключение.

На этом месте разговор мог бы снова уйти в безопасную болтовню, но Шпайдель сам свернул к службе, причём так естественно, что в первый миг это действительно выглядело обычной жалобой усталого человека, задёрганного бумагами. Он отпил минеральной воды, поморщился, словно во рту у него остался вкус чернил, и посмотрел в сторону окна, где за стеклом по тротуару прошли два фельджандарма, сопровождая какого–то пожилого местного с узлом в руках.

— Если бы дело было только в городских слухах и мелких неприятностях на службе, я бы ещё терпел, — протянул Шпайдель. — Но после зимы вся группа армий похожа на больного великана, которого нужно не вести в новый марш, а разбирать по суставам, проверять кости, перевязывать раны и снова учить ходить. Люди устали, техника изношена, лошади дохнут, дороги разбиты, склады отстают, пополнение приходит не туда и не тогда. Весной у нас, похоже, будет не наступление, а топтание на месте. После такой зимы людям и машинам нужен отдых, а не очередной рывок к Москве.