Книга Формула огня, страница 63 – Джек из тени, Марк Блейн

Я вышел из шатра, сжимая в руке драгоценное письмо. Я стоял и улыбался закату, и это было лучшее мгновение за весь этот проклятый месяц. Тогда я ещё не знал, что лучшая новость за последние недели, всего через пару дней сменится самой худшей. И что гонец, который её принесёт, будет пахнуть не дорожной пылью, а кровью и безысходностью…

* * *

Эйфория — дрянь похуже дешёвого пойла. Она бьёт в голову, затуманивает разум, дарит ложное ощущение всемогущества, а потом, когда её действие заканчивается, оставляет после себя только головную боль и привкус дерьма во рту. Моя эйфория от письма Брунгильды продержалась ровно два дня. Два дня я ходил по стройке, и мне казалось, что я могу свернуть горы. Я с удвоенной энергией орал на десятников, вносил правки в чертежи, почти не спал, подгоняемый адреналином и предвкушением. «Длинный ворчун»… Я уже представлял, как батарея этих красавцев превращает в пыль любую крепость тёмных эльфов, как шрапнельные снаряды выкашивают их стройные ряды. Я почти поверил, что мы победим. Что я смогу переломить ход этой войны.

А на третий день с востока пришёл ветер.

Он был не похож на обычный горный ветер, холодный и чистый. Этот был другим. Тёплым, сухим, с едва уловимым, тошнотворным привкусом гари. Он принёс с собой мелкую, как пыль, сажу, которая скрипела на зубах и оседала тонким серым налётом на всём. Солдаты кашляли, тёрли глаза, жаловались на першение в горле. Я стоял на самом верху строящегося каземата, глядя на восток, и пытался понять. Там, за сотни лиг, раскинулись Красные Степи. Там не было лесов, которые могли бы так гореть. Только трава, которая вспыхивала и гасла за один день. Но этот запах… он не проходил. Он висел в воздухе сутками, как невидимое, зловонное покрывало.

Именно в тот день, когда запах гари стал особенно сильным, это и случилось.

Тревогу подняли на дальнем дозорном посту, на восточном склоне перевала. Пронзительный, прерывистый вой рога, сигнал «Враг!». Работа в лагере мгновенно замерла. Все, кто был на поверхности, побросали кирки и лопаты и бросились к оружию. За считаные минуты стрелки заняли позиции в недостроенных ДОТах и на склонах. Я, матерясь, скатился по осыпи с каземата и побежал к командному пункту, на ходу выкрикивая приказы.

— Урсула! Своих в резерв, к центральному проходу! Эрик, всех «Ястребов» на стены! Пулемётные расчёты к бою!

Я подбежал к телескопу, установленному на треноге, и навёл его на перевал. Долго ничего не мог разглядеть, только серую, унылую ленту дороги, вьющуюся между скал. А потом я их увидел.

Две крошечные, тёмные точки, которые медленно, мучительно медленно двигались вниз по склону. Я увеличил кратность, и картинка стала чётче. Это были орки. Один, огромный даже на таком расстоянии, практически тащил на себе второго, который то и дело падал, и тогда первый взваливал его на плечи и продолжал идти. Они двигались с упрямством обречённых.

— Отставить тревогу! — рявкнул я. — Это свои. Пропустить!

Я смотрел, как они приближаются, и холодное, липкое предчувствие сжимало внутренности. Это были не просто отставшие солдаты. Это были гонцы. А гонцы, которые выглядят так, никогда не приносят хороших новостей.

Я спустился к главным воротам, которые мы оборудовали в завале. Урсула уже была там. Она стояла, скрестив руки на груди, и её лицо, обычно насмешливое или яростное, было непроницаемым, как камень. Она тоже смотрела на приближающихся орков, и в её жёлтых глазах не было ничего, кроме глухой, напряжённой тревоги.