Книга Воздушная кавалерия. Том 4, страница 26 – Джек из тени

— Это не ошибка, это преступная халатность, — возразил я, возвращаясь в привычную роль циничного аналитика. — Он положил там два полка, цвет гренадерской дивизии. Обходной маневр, пусть и занял бы на два дня больше, сохранил бы ему людей и позволил бы ударить французам во фланг.

— Это взгляд теоретика, курсант Строганов, — на ее губах мелькнула легкая улыбка. — Вы сидите здесь, в тепле и тишине, и двигаете по карте красивые стрелочки. А теперь представьте себе реальность. Зима, горы, снег по пояс. Солдаты голодны, измотаны. У них нет теплой одежды и заканчиваются боеприпасы. Каждый лишний день марша, это сотни обмороженных и умерших от истощения. Розенберг не мог ждать, у него не было этих двух дней. Он пожертвовал двумя полками, чтобы спасти всю остальную армию, которая просто не дошла бы до конца обходного пути. Это был не выбор между хорошим и плохим решением. Это был выбор между плохим и ужасным…

Она говорила страстно, увлеченно, ее глаза горели, не просто пересказывала учебник. Она жила этим, чувствовала это. Как ни крути Воронцова была дочерью боевого генерала, выросшей в окружении солдат, и война для нее была не абстрактной схемой, а суровой, кровавой реальностью.

— Жертва была неоправданной, — уперся я, хотя в глубине души понимал, что отчасти она права. Но мне нравился этот спор, нравился блеск ее глаз. — Если бы разведка работала эффективнее, они бы знали о состоянии перевала заранее и могли бы проложить другой маршрут. Если бы интенданты не воровали, у солдат была бы теплая одежда. Ошибка Розенберга, это лишь следствие системного провала всей кампании. И поверьте мне на слово, я знаю о чём, говорю.

— Возможно, — она на мгновение задумалась, и в ее взгляде я увидел не женское упрямство, а работу острого, аналитического ума. — Но полководец на поле боя работает не с тем, как «должно быть», а с тем, что есть. И в тех условиях, с теми ресурсами, что у него были, его решение, каким бы жестоким оно ни казалось, было единственно верным. Это называется «солдатская правда», курсант. Она редко совпадает с кабинетной.

Мы смотрели друг на друга. Спор зашел в тупик, но никто из нас не чувствовал ни раздражения, ни злости. Наоборот, я чувствовал странное, давно забытое удовольствие от общения с равным. Она была первой за долгое время, кто спорил со мной не из упрямства или желания унизить, а потому что искренне верила в свою правоту и могла ее аргументировать. И в ее аргументах была своя, суровая логика.

— Пожалуй, в этом что-то есть, — наконец признал я, слегка смягчаясь. — Ваша точка зрения имеет право на существование.

— Она не просто имеет право, она единственно верная, — тут же парировала она, и в ее глазах снова вспыхнули насмешливые искорки.

Я невольно улыбнулся.

— Вы невыносимы, курсант Воронцова.

— Взаимно, курсант Строганов, — ответила она, и тоже улыбнулась.

И в этот момент, между нами что-то изменилось. Словно спала невидимая стена, разделявшая аристократку и простолюдина, отличницу и темную лошадку. Мы были просто два человека, два курсанта, два ума, столкнувшихся в интеллектуальном поединке и нашедших в нем взаимное уважение.

— Вы всегда так… глубоко копаете? — спросила она, снова кивнув на мой планшет, где были не только схемы сражений, но и графики поставок продовольствия, таблицы потерь от болезней и даже анализ морального состояния войск на основе писем солдат.