Книга Наследие, страница 92 – Алексей Федотов

Утро пришло серое, сырое и туманное. Туман лежал во дворе таверны, как молоко в миске — густой и плотный, белый. Из него торчали крыши конюшни и сарая и голые ветки старой яблони у колодца. Где-то в тумане ржали лошади, переругивались конюхи и скрипел колодезный ворот.

Я проснулся первым. Полежал, послушал, как дышат девушки. Потом осторожно выбрался из-под одеяла, умылся холодной водой из кувшина, оделся и спустился вниз.

Маркус уже не спал. Сидел на стуле за столом около входа и точил меч.

— Тихо было? — спросил я.

— Тихо, — сказал Маркус.

В общем зале было тепло, светло и пахло едой. В камине весело полыхала стопка дров. Андрей, увидев меня, махнул рукой, и через несколько минут на столе у окна стоял завтрак, а завтракали здесь, похоже, основательно. Глазунья из шести яиц на сале, шкварки хрустели. Гречневая каша с грибами и жареным луком, в глиняном горшочке, прямо из печи. Стопка оладий, пышных, румяных, к ним — плошка со сметаной, такой густой, что ложка стояла, и плошка с гречишным медом, темным, почти черным. Свежий хлеб, еще теплый. Масло. Кувшин молока. Кувшин клюквенного морса.

Я посмотрел на это изобилие и почувствовав голодное урчание живота, понял, что вчерашний кофе с пирогом уже переварился, причем давно.

Девушки спустились минут через двадцать. Как и я они «переоделись» в дорожную одежду.

— Доброе утро, — сказала Аня, садясь за стол, и зевнула.

— Доброе, — сказал я. — Оладьи хочешь?

— Оладьи, — повторила она, глядя на стопку, и глаза у нее сразу проснулись. — Конечно буду!

Резников спустился ровно в восемь. Выбрит, причесан, и в неизменной синей хламиде. Сел за наш стол, кивнул всем, налил себе морса и взял один оладушек. Съел его, аккуратно намазав медом.

— Записку Липкину я отправил, — сказал он, прожевав. — С мальчишкой. С тем самым, вчерашним, вихрастым. Он, кстати, ждал у ворот с рассвета. Сказал, что граф хорошо платит, и он теперь будет у ворот каждое утро.

— Предприимчивый, — усмехнулся я.

— Да уж…

Фома спустился, когда мы уже доедали.

Я его не сразу узнал. Баня, сон, чистая рубаха, сменить которую ему, видно, помогла та служанка, и старик помолодел лет на десять. Борода расчесана, волосы приглажены, лицо розовое. Шапку он держал в руках и мял ее, как мнут шапку все деревенские мужики, когда разговаривают с дворянином. Остановился у нашего стола и поклонился.

— Доброго утречка, ваше сиятельство. И вам, барышни. И вам, ваше… — он посмотрел на Резникова, не зная, как его назвать, и на всякий случай поклонился еще раз, ниже.

— Доброе утро, Фома, — сказал я. — Садись. Позавтракай с нами.

— Да я уж поел, ваше сиятельство. Хозяйка тутошняя накормила. На кухне. Щей налила, хлеба дала. — Он смущенно улыбнулся. — Я бы, ваше сиятельство, поехал уже. Пока туман. В тумане-то лошадка спокойнее идет. Да и дорога неблизкая. До темноты бы до Кривого Брода добраться, там у меня кум живет.

— Поел, выспался? — спросил я.

— Поел, выспался, — кивнул Фома. — Как обещал. Слово держу.

Я встал из-за стола.

— Пойдем, провожу.

Фома испуганно замахал руками, мол, не надо, ваше сиятельство, что вы, я сам. Но я уже накинул плащ. Девушки поднялись следом. Аня что-то шепнула хозяину таверны, тот кивнул и ушел на кухню.

Во дворе туман был таким густым, что от крыльца не было видно ворот. Мы шли к конюшне почти на ощупь, по скрипучим мокрым доскам, перекинутым через лужи. У конюшни, привязанная к столбу, стояла Фомина кобылка. За ней телега, старая, но крепкая, с новым, свежеоструганным колесом. Видно, Фома вчера, пока мы были у мэра, успел сходить к тележнику.