Книга На заставе "Рубиновая", страница 121 – Артём Март

Из-за дувала донеслось неразборчивое мычание. Долгая пауза. Потом скрипучий старческий голос выдавил несколько фраз.

Старейшина повернулся ко мне.

— Он говорит: никого не видел. Ничего не слышал. У него больная мать, он не отходит от неё.

Я смотрел на калитку. Она была старая, рассохшаяся, с тяжёлым железным засовом. Засов был задвинут. Но петли… на петлях не было пыли.

— Понятно, — сказал я. — Идём дальше.

Мы отошли на десяток шагов. Фокс приблизился ко мне вплотную, зашёл сбоку, чтобы старейшина не видел его лица.

— Там кто-то есть, — тихо сказал он. — Кроме старика. Я слышал — кашлянули. Приглушённо так, будто в подушку.

Я едва заметно кивнул:

— Знаю. Заметил. Старейшина умеет лгать.

Старейшина тем временем уже тащил нас к следующему дому, торопливо объясняя, что здесь живёт вдовий сын, честный человек, и у него точно никого нет…

У другого дома он вдруг попросил воды. Пил медленно, будто считал собственные глотки. Причмокивал, вытирал бороду. Смотрел куда угодно, только не на меня.

Когда мы двинулись дальше, старик внезапно «вспомнил», что кузнец обещал починить замок на двери, и мы должны зайти прямо сейчас, иначе утром мечеть останется незапертой…

Я согласился. Мы зашли к кузнецу. Он долго искал замок, потом долго объяснял, что замок был сломан, а он его починил, но не уверен, что надолго. Старейшина переводил, путаясь в словах и то и дело поглядывая на небо, сетовал — как быстро уходит свет.

Я слушал. Смотрел. И ждал.

Он тянул время. Значит, ему было что тянуть.

Мы вышли от кузнеца, когда солнце уже почти коснулось краем горизонта. Тени стали длинными, плотными, почти осязаемыми. Воздух наполнился вечерней прохладой, и запахи стали острее — дым, пыль, сухие травы и овечий навоз.

— Кто ещё живёт на этой улице? — спросил я.

Старейшина замешкался. Его пальцы, перебирающие чётки, сбились, и несколько костяных бусин глухо стукнули друг о друга.

— Там… — он неопределённо махнул рукой вперёд, — в конце… живёт Карим. Гончар. Тихая семья. У него жена, дети. Он честный человек, никогда ни во что не вмешивается.

Слишком быстро он ответил. Слишком гладко говорил. Слишком подробно описал.

Я остановился.

Старейшина замер, не дойдя до меня шага. Его родственники — тот с воловьим подбородком и второй, со взглядом как у хорька, — переглянулись.

— Значит, — сказал я, глядя на глухой дувал в конце улицы, — спросить нечего.

Между нами повисла пауза.

— А спросить всё равно надо, — заключил я наконец и направился к дому.

— Давайте сначала зайдём к старому Мустафе, — засеменил за мной старейшина. — Он торгует посудой на базаре. Может быть, он что-то видел?

— Успеется, — отмахнулся я.

— Ну… ну может быть, тогда посетим наёмного пастуха Мехмета Хали? Он живёт вон в том доме! Славится великим сплетником. Ходит везде и много знает. Может, он что-то скажет нам?

Я не ответил старейшине. Лишь приблизился к калитке, вставленной в несколько великоватый для неё проём, проделанный прямо в дувале.

Старейшина дёрнулся было за мной, но я уже положил ладонь на шершавое, выгоревшее на солнце дерево. Доски были тёплыми, хранили дневной жар. Где-то за дувалом, в глубине двора, тихо всхлипнул ребёнок — и тут же замолк, будто рот его прикрыли ладонью.

Я обернулся к старейшине.

— Позовите его, — сказал я. — Будем знакомиться с гончаром.