Книга На заставе "Рубиновая", страница 120 – Артём Март

Тихий судорожно закивал.

— Живее, — поторопил я.

Он наконец справился с пряжками, положил автомат рядом с АК Фокса. Встал, одёрнул китель. Вид у него был такой, будто его сейчас на расстрел ведут, а не в кишлак без оружия.

Громила проводил нас взглядом. Когда я почти закрыл дверь, услышал его ехидный голос:

— Хорошо, хоть меня не поволок. А то уже ноги гудят.

Короткий смешок прокатился по комнате.

Я обернулся. Заглянул в комнату. Громила лежал на кошме, прикрыв глаза. На губах его застыла улыбка блаженного идиота.

— Не взял, — сказал я, и Громила приоткрыл один глаз. — Потому что твоей харей только людей пугать.

В комнате взорвался хохот. Ветер буквально сложился пополам, уткнувшись лбом в колени. Учёный смеялся открыто, уже не прячась.

Громила прыснул, но никому ничего не сказал.

— Удачной охоты, Каа, — ответил он мне вместо этого.

Старейшина Мухаммед-Рахим ждал меня во дворе мечети. Рядом с ним всё те же родственнички, что сопровождали его днём. Один из них, высокий, с тяжёлым, воловьим подбородком, смотрел на меня исподлобья. Другой — пониже, с цепкими, как у хорька, глазами, нервно перебирал сцепленными пониже пояса пальцами.

Старейшина окинул меня взглядом, скользнул по пустому поясу. Оценил безоружных Фокса с Тихим.

— Вы пойдёте втроём? — спросил он. В голосе его звучало недоверие пополам с облегчением.

— Я и двое моих, — кивнул я на Фокса и Тихого, появившихся из-за моей спины. — Как договаривались. Без оружия на виду.

Он смотрел на мои руки. Пустые. Открытые.

— Хорошо, — выдохнул он. — Хорошо, товарищ прапорщик. Пойдёмте.

Мы пошли по вечернему кишлаку, и тени наши стелились по пыльной земле, длинные, как чужие жизни.

От дома к дому мы ходили уже больше часа.

Ноги гудели. Спина напоминала о себе тупой пульсирующей болью при каждом шаге. Однако я приказал сам себе не обращать внимания на боль. И не обращал.

Местные встречали нас по-разному.

Кто-то открывал сразу, глядел настороженно, но без страха. Отвечал односложно, глотая окончания дари, и отводил глаза. Кто-то — женщины в основном — вообще не выходили к калитке. Иногда с ними говорил мужской голос из-за плотного, глухого дувала.

Старейшина переводил. Скупо, нехотя, словно каждое слово приходилось вытягивать из него клещами.

— Не видели. Никого чужого. Да хранит нас Аллах.

Три фразы. На все случаи жизни.

Фокс шёл чуть позади, справа. Его глаза — узкие, как щёлочки прицела — обшаривали крыши, переулки, тёмные провалы калиток. Он молчал. Но я чувствовал его напряжение, оно исходило от снайпера почти физически, как жар от остывающего ствола.

Тихий плёлся слева. Пальцы его, сжатые в кулаки, побелели. Он то и дело оглядывался, проверял тыл, хотя в кишлаке, плотно застроенном глухими дувалами и низенькими домиками, спину прикрыть было непросто. Оставалось лишь ждать удара.

Мы подошли к очередному дому. Старейшина вдруг остановился, положил руку на калитку… и не открыл её.

— Здесь живёт старый Юсуф, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — Его мать, да продлит Аллах её дни, очень больна. Седьмой год лежит. Если мы войдём, она испугается…

— Мы не войдём, — перебил я. — Опросим его прямо здесь. Видел ли он чужих? Слышал ли что-то?

Старейшина помедлил. Потом крикнул что-то гортанное, обращаясь к калитке.