Книга Меж двух огней, страница 127 – Артём Март

Ведь окажется, что пусть и под страхом трибунала, но можно просто наплевать на приказы старлея. Наплевать на его указания или, того хуже, исполнить их вполсилы.

Подсознательно приняв такой образ поведения, пограничники неминуемо подвергли бы себя опасности. Неминуемо ослабили бы дисциплину.

А как известно, рвется там, где тонко. И рано или поздно порвалось бы. Рано или поздно часовой стал бы недостаточно внимателен на своем посту. Рано или поздно пограничник оказался бы недостаточно скрытен в секрете. Все это значило бы лишь одно — потерю человеческих жизней.

Да, я осознавал это слишком хорошо, чтобы позволить себе обернуться и просто уйти. Позволить не подчиниться старшему лейтенанту.

Я подчинился.

Медленно приблизившись к Мухе, я замер перед ним.

Муха смотрел мне прямо в глаза. В них наравне с несколько напускной строгостью поблескивали и другие эмоции — сожаление и понимание.

Командир прекрасно осознавал, почему я выбрал то, что выбрал. А я прекрасно осознавал, почему он запрещает мне делать то, что сделать я должен. Между личной, опасной, рискованной инициативой своего бойца и следованием приказу Муха выбрал последнее.

— Селихов, слушай мою команду! — резко, отрывисто произнес Муха, но я уловил в его голосе легкую дрожь, которую старший лейтенант тщательно пытался скрыть строгостью тона. — Совершить обход по постам. Проверить всех часовых. После доложить мне о готовности бойцов. Вопросы?

— Нет вопросов, — холодно проговорил я.

Муха прочистил горло. Зыркнул на солдат, внимательно следивших за всем происходящим. Под колким взглядом старшего лейтенанта пограничники почти сразу принялись за свои дела. Конвоиры, одним глазом поглядывавшие за сидевшим на камне Сахибзадом, снова закурили.

— Не надо, Саня. Ты сам знаешь, что не надо, — понизив голос, проговорил Муха. — Приказ был ясен: стоять здесь и охранять колонну. Решительных действий не предпринимать.

Я молчал.

— Давай просто закончим наши дела в этом чертовом Темняке. Закончим и укатим, наконец, домой, а?

— Разрешите исполнять? — холодно спросил я.

Муха, казалось, даже вздрогнул от моих слов. С сожалением опустил глаза, поджал губы.

— Разрешаю, — несколько хрипловато ответил старлей. — Приступайте.

— Есть! — сказал я, а потом сделал кругом и направился в конец колонны, к ближайшему посту.

* * *

Мухе было противно. Он наблюдал, как Саша Селихов быстрым, энергичным шагом удаляется к концу колонны, как идет по каменистой дороге, как движется вдоль рваных от пулевых попаданий тентов грузовых машин.

Да, Муха чувствовал себя просто отвратно. Отвратно от того, что в сущности он прекрасно понимал Селихова. Понимал, почему тот желает захватить американца. Но помочь ничем не мог. Был не вправе.

Муха всегда думал, что он оставался максимально честен с собой и окружающими, что всегда думал ровно то, что чувствовал, а говорил то, что думал. И все же он, этот Саша Селихов, этот странный старший сержант, перевод которого в свой взвод Борис принял с некоторой осторожностью, показал ему, что это было не так. Что на самом деле Муха лишь думал, что он честен. Но честным не был.

В первый раз Муха понял это тогда, в чайхане. Когда, подавшись эмоциям, чуть не застрелил информатора. Понял и в тот раз, уже в Темняке, после ссоры с Селиховым у палатки, где их ждал Громов.