Книга Тень «Пересмешника», страница 120 – Артём Март

Но если Кулябов сидел достаточно далеко от места, куда ударил снаряд, то Волков оказался ближе. Гораздо ближе.

Мехвод и наводчик отделались, что называется, лёгким испугом. Кулябов — лёгкой контузией. Телефониста рвало. У него наблюдалось явное помутнение сознания и головные боли.

С замкомвзвода было хуже. Критически хуже.

— Где он? — спросил я, протискиваясь за спинами бойцов, столпившихся у мёртвой бронемашины.

Я пришёл одним из последних, ведь нужно было спустить Пчеловеева.

БТР стоял недвижимый, словно пустой панцирь какого-то огромного насекомого. Его броня с левой стороны почернела и оплавилась. Единственная маленькая дырочка, прожжённая струёй, зияла в борту, ближе к корме машины. Внутри же развернулся настоящий ад.

Осколки брони и корпуса в купе с разогретой до невероятной температуры струёй кумулятивного снаряда поработали там на совесть.

Когда я всё же пробрался между бойцами, то увидел Волкова.

Замкомвзвода лежал на расстеленной на земле плащ-палатке. Лицо его, бледное, безмятежное, было обращено к небу. Глаза — прикрыты.

Руки несчастного уже кто-то бережно сложил на грудь.

Муха стоял рядом на колене и безотрывно смотрел на своего погибшего зама. Когда старлей заметил меня, то медленно поднял голову.

Лицо Мухи казалось мне каменным. Даже бесстрастным. Каким-то холодным. Но если внимательный человек заглянет ему в глаза — он всё поймёт.

И я тоже понял — Муху просто переполняли эмоции, которые он скрывал за своей бесэмоциональной маской. Но я смог рассмотреть в его взгляде всю эту бурю эмоций: сожаление, боль, скорбь. А ещё страшную злость и холодную, мстительную ярость. Взгляд старлея молчал о том, что чувствовал этот человек. И в то же время он кричал об этих эмоциях так, как не сможет голосом ни один человек.

— Известно, как он умер? — спросил я.

Старший мехвод Никита Полевой, управлявший машиной, где находился Волков, с горечью посмотрел на меня.

— Осколочные ранения. Многочисленные, — сказал он, — мы не успели ему кровь остановить. Истёк.

— Он оставался в сознании? — спросил я, обводя собравшихся вокруг бойцов взглядом.

Казалось, все поникли, глядя на погибшего товарища. Тяжёлая, скорбная атмосфера окутала весь взвод. Бойцы опустили головы. Спрятали свои суровые, мрачные лица.

В глазах некоторых я видел растерянность. В других — отголоски страха. В третьих, которых оказалось меньше всего, — тихую злость.

— До самого конца, — сглотнул Илья. — Даже пытался командовать нами, когда мы стали организовывать оборону.

— Я говорил ему не рисковать, — сказал тихо Муха.

Я выдохнул. Ещё раз обвёл всех пограничников взглядом. Потом набрал в грудь побольше воздуха и заговорил.

* * *

Муха смотрел на бледное, правильных черт лицо Волкова. Погибший замкомвзвода будто бы не походил на самого себя. Щёки его впали, губы побледнели и будто бы истончились. Остальные черты словно бы потеряли былую чёткость, былую природную строгость и выверенность.

Казалось, что это и не Волков вовсе.

Муха знал его не так долго. Но хорошо. И пусть Дмитрий Волков не был примерным старшим сержантом в своей службе. Пусть способен он был и на лизоблюдство, и на подхалимаж, которые так презирал Муха, но всё же, зам решил уйти настоящим солдатом.

Муха и раньше знал, что в бою Волков оказывался на удивление надёжным. На удивление умелым и решительным солдатом. Будто бы что-то в его светловолосой голове щёлкало, будто бы переключался какой-то тумблер, и натура карьериста отходила на задний план.