Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 63 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Начал я реализацию своего плана с того, что остановил кровь плац-майору. Для арестанта по делу об измене начало выходило неплохое.

Отсюда я выйду. Это точно.

Но придётся постараться.

Караульным при моём каземате стоял старый инвалид Евстигнеич, сухой и сутулый, с медалью за Очаков на груди. Скулы у него обтянуло кожей, а глаза под седыми бровями так и шныряли по мне, всё примечая.

Под вечер он принёс мне воды, свечу и корзину, накрытую полотенцем.

— Гостинец вам, ваше благородие. Плац-майор пропустил, велел только досмотреть. Уж не взыщите, досмотрели.

Проверили мой гостинец и впрямь на совесть. Постный пирог с капустой разломили, а яблоки разрезали пополам все до единого. Евстигнеич, видно, искал в них записки, а нашёл одни семечки.

Яблоки были с нашей яблони на Кирочной. До Спаса яблок не едят. Настя знала это лучше меня и всё равно их прислала. Записки от неё в корзине не нашлось, да записка мне и не требовалась, Настя напоминала мне про срок.

На дне корзины, под двумя чистыми рубахами, лежала опись, писанная знакомой рукой, убористо и по пунктам, как всегда писал мой старший брат. «Рубах две, пирог с капустой один, яблок двенадцать», и внизу вместо подписи две начальные буквы его имени. Даже корзину в крепость Андрей описал по всей форме, и это согрело меня больше рубах.

Андрей Салтыков, выходит, уже был в деле.

— Барышня приносила, — сказал Евстигнеич и присел на край топчана, чего караульному делать не полагалось. — С ней старуха с клюкой да чиновник. А у ворот полковник ваш сидел, на тумбе. Часового бранил так, что вся Петербургская сторона сбежалась слушать. И велел вам передать два слова. «Сижу. Кричу».

Я засмеялся впервые за этот день, и дышать мне сразу стало легче.

— Ты что же, знаешь барона Бутурлина? — спросил я.

— Под Очаковом я при нём служил, — Евстигнеич погладил медаль. — Стариков его по всему городу сорок душ, и я из них вроде как сорок первый.

— А старуха что? — спросил я.

Евстигнеич покрутил головой и хмыкнул.

— Старуха плац-майору нашему сказала, что у неё в Спасском такого и в скотники не взяли бы, раз он лекаря от девицы под замком держит.

Плац-майор покраснел пуще прежнего. Я уж думал, опять у него носом пойдёт.

— А ещё кто приезжал?

— Лейб-хирург, шотландец государев, — Евстигнеич понизил голос. — С полчаса у коменданта сидел. К вам его не пустили. Не велено.

Значит, Настя успела к Виллие, и шотландец, бросив своё воскресенье, приехал сюда. Отвечать за меня ему всё-таки приходилось, как я и думал ещё в Тильзите.

Евстигнеич поднялся и поправил свечу на выступе стены.

— Вы, ваше благородие, не тужите. Тут и не такие сиживали. В равелине при матушке Екатерине самозванку держали, что дочкой государыни Елисаветы себя звала. Так она, сказывают, в наводнение в каземате и утопла. Вода в окошко хлынула, а её не выпустили.

Спорить со стариком я не стал. Умерла самозванка, сколько я помнил, от чахотки, за два года до того наводнения, а утопленницей её сделали уже потом. Историю эту старику, видно, рассказали давно, и берёг он её не меньше медали.

— И Радищев тут сидел, — прибавил он уже у двери. — Который книжку про дорогу написал. Его Шешковский и спрашивал.

Ночью я лежал на тюфяке, а свеча над моей головой коптила свод. От стены тянуло сыростью, озноб пробирал меня до костей, хоть стоял август, и после каждого удара часов на колокольне я ловил себя на том, что считаю, сколько четвертей осталось до утра.