Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 61 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Ширяев записал и это, а я подумал, что пусть себе печатают. Всё, что было опасно для Сергиевской, хранилось у меня в трёх местах, и два из них были не на Кирочной, у стряпчего Порфирия Саввича и у Андрея. Так у нас было заведено ещё прошлой осенью.

Наплавной мост лежал поперёк Невы на плашкоутах, и доски его заходили под колёсами, едва мы на него въехали. Крепость лежала впереди на своём острове, низкая и серая, а над стенами горел золотой шпиль. В моём веке под этими стенами летом загорает пол-Петербурга, а с бастиона каждый полдень бьёт пушка, и приезжие роняют от неё мороженое. Сейчас по стене ходил часовой с ружьём, и загорать под ним, насколько я мог судить, никто не собирался.

Въехали мы через двое ворот. Над вторыми, Петровскими, висел двуглавый орёл, а над орлом деревянный апостол Пётр низвергал с неба Симона-волхва. На школьной экскурсии нам рассказывали, что Пётр Первый видел в волхве шведского короля, а в апостоле самого себя. Кем в этой картинке выходил я, мне думать не хотелось.

Письмо к матери я отвёз бы и ещё раз. То была не ошибка, а доброе дело. Сажали меня за измену, которую сделали из этого письма.

И первым делом мне надо было узнать, что же на самом деле лежит в заведённом на меня деле.

* * *

Принимал меня плац-майор Ерохин, грузный, с багровой шеей, туго перетянутой воротником. Дышал он ртом и промокал лоб платком, хотя в комендантской канцелярии с утра ещё держалась прохлада. Пока писарь раскладывал на столе книгу, я успел разглядеть и шею, и толстые пальцы, которые Ерохин то и дело сжимал в кулак.

— Салтыков, — прочёл он в бумаге пристава и поднял на меня глаза. — Лекарь Мариинской больницы. Это который же Салтыков? Не тот ли, кого на ступеньке ждут?

Писарь фыркнул в рукав, солдаты у двери ухмыльнулись.

Кровь бросилась мне в лицо. Очень специфичная формулировка. Я мало кому рассказывал об этом.

Про ступеньку на Литейной знали двое: Настя и я. На ней мы прощались перед войной, и вслух я сказал о ней всего однажды, в той тильзитской комнате, где сидели оба императора. Бонапарт тогда обернулся к Ларрею и закричал, что меня, видите ли, ждут на ступени.

— На какой ступеньке? — спросил я.

— А на той, где с невестой прощались, — охотно пояснил плац-майор. — Бонапарт, сказывают, звал вас в Париж, а вы ему про ступеньку. Он и ахнул. Весь Петербург, сударь, третью неделю смеётся.

Весь Петербург знал то, что говорилось в той комнате. Унтер в Тильзите рассказывал гвардейцам про Париж и про «матушкина», это я слышал своими ушами. О ступени унтер не говорил ни слова.

— Пиши приметы, Федька, — велел плац-майор писарю. — Росту среднего, лицом чист…

Писарь заскрипел пером, а Ерохин, отдуваясь, нагнулся над столом поглядеть, что солдаты выложили из моих карманов. Записная книжка, слуховая трубка, Гаазово стекло в футляре и глазное зеркальце с дыркой посередине.

— Это что за штука? — Он взял зеркальце двумя пальцами.

— Шпионская, — подсказал солдат от двери.

— Глазное зеркальце, — сказал я. — Им смотрят в глаз.

Плац-майор поднёс моё зеркальце к собственному глазу, ничего в нём не увидел и захохотал над собственной шуткой, громко, с присвистом, а потом вдруг смолк. Из левой ноздри у него на усы, а с усов на опись упала тёмная капля, за ней вторая.