Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 53 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Двадцать шесть минут, — сказала Настя.

Тётушкины часы, уже голые, стояли у неё на коленях, и старшая ещё при первом стуке топора велела ей глядеть на стрелку. А я, рисуя эту телегу в отцовской карете по дороге в Спасское, клал на неё полчаса работы.

Гонец открыл глаза, когда телега уже тронулась.

— Гони… — прохрипел он. — Гони, сволочь…

— Тихо, служивый, — сказал я, наклоняясь к нему. — Как тебя зовут?

— Лыткин… Елисей… фельдъегерь. — Глаза у него плыли и никак не могли на мне остановиться. — Сумка где? Где сумка?

— При тебе сумка.

Барон молча показал гонцу сумку у себя на груди. Через минуту Лыткин спросил про неё снова, теми же словами, а потом ещё раз. После удара по голове человек долго не удерживает в памяти того, что ему сказали, и сердиться на него за это я не стал.

— Пошевели пальцами на ногах, Елисей, — попросил я. — Чуешь, как я жму?

— Не чую… — Он дёрнулся было, но ремень удержал голову на месте. — Ваше благородие, ног не чую!

Ужас в его голосе был такой, что у меня самого перехватило горло. Руки у него шевелились, пусть слабо, и живот дышал. Порван ли у него мозг в хребте или его только тряхнуло, как тряхнуло голову, на дороге не сказал бы никто, и я тоже.

В моём веке второе звали сотрясением спинного мозга, и ноги при нём нередко возвращаются за сутки, иной раз к утру. Порванный же мозг не срастается никогда. Узнать, который из двух, можно было только к утру, и то если шея за это время ни разу не сдвинется.

— Лежи смирно, — сказал я ему. — Чем смирнее лежишь, тем вернее ноги вернутся.

Баронесса стояла у кареты, прижав к себе Николеньку, и смотреть на щит не могла. Митя, напротив, пристроился к телеге сзади и не сводил с меня глаз, как в Москве над ногами Готье. А мужик взобрался на своё место, расправил плечи и оглядел нас всех разом.

— Казённого человека везу, — объявил он неизвестно кому.

— И казённый пакет, — прибавил барон, похлопав по сумке у себя на груди. — Его ни одна душа не тронет, покуда я жив.

Гонца довезти до Петербурга живым и не дать ему по дороге шевельнуть шеей, так я для себя решил. Сумку же его не открывать, что бы в ней ни лежало.

* * *

До Софии, последней станции перед Петербургом, у самого Царского Села, мы добрались к седьмому часу. Телега с сеткой шла больше шагом, и всю дорогу я сидел на ней в изголовье, держа ладонь у Лыткина на лбу. Рысцой мы трогали только на ровном, и то сперва я проверил на шагу, что сетка гасит всякий толчок. Мочиться сам гонец теперь не мог, и лишний час дороги был для него опаснее рыси.

На колдобинах сетка принимала толчок на себя, а щит плыл над ней ровно. Весной Архипа на сене я вёз только шагом, и про сетку стоило написать Виллие отдельно, и не одной строкой.

Во дворе станции я увидел смотрителя, тощего человека в расстёгнутом сюртуке. Он таскал за ворот парня в армяке, а парень даже не закрывался.

— Ямщик ихний, — пояснил мне конюх у ворот, кивнув на телегу. — Лошади с пустой тележкой сами на станцию прибежали, а он следом приплёлся, полем, напрямки. Час как пришёл. Теперь ему не жить.

— Отпустите его, сударь! — Я спрыгнул с телеги. — Этот парень вам ещё пригодится живым.

Смотритель отпустил ворот и уставился сперва на меня, потом на щит с мундиром.

— Это что же… — Голос у него сорвался. — Гонец казённый на моём перегоне убился! Мне за него отвечать! Оставляйте его здесь, с пакетом, а я в Царское за полицией пошлю!