Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 50 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Покойника отпевают при свечах, — проворчал барон. — А меня, выходит, в потёмках разглядывают.

— Злитесь, Пётр Кузьмич, — сказал я. — Только головой не вертите.

Жилы у него за зрачком оказались узкими и блестели медью, вроде начищенной проволоки, а на перекрёстах жила пережимала вену, что шла под ней. Кровоизлияний я не нашёл ни в одном глазу, и кружок нерва был чёткий, с ясными краями. Смотрел я долго, сначала правый глаз, потом левый, и барон под конец засопел.

— Ну? — спросил он, когда я опустил зеркальце. — Помру?

— Жилы у вас тугие, но целые, — сказал я. — Злиться можно только в меру, сидя и не за столом с наливкой. Соль по щепоти, как прежде. Всё в порядке, план остаётся прежний. И это — хорошие новости. Плохих нет.

Корня, что сбивает напор крови и что Мейер давал теперь в Мариинской четверым больным, барону я не давал и прежде. Пульс у него от наперстянки и так редкий, а корень делает его ещё реже. Теперь прибавилась и вторая причина. От корня у иных приходит чёрная тоска, такая, что человек перестаёт вставать с постели, а бароново сердце, как я теперь знал, сбивалось именно от тоски и тишины.

Отец всё это время стоял в дверях, сложив руки на груди, и на моё зеркальце глядел, как глядят на ярмарочный фокус.

— А мне? — спросил он вдруг.

Я усадил его на место барона. Жилы у отца оказались оказались ровными и светлыми, ни следа меди, и я сказал ему об этом.

— Складно, — только и ответил он, но, вставая, положил мне ладонь на плечо и подержал.

Выехали мы поутру тремя каретами, с сундуками на крышах. Старшая села в свою спокойную карету, и часы ехали у неё на коленях, завёрнутые в стёганое одеяло. Мать плакала у ворот и всё крестила меня, Павел с Марьей Сергеевной махали с крыльца. Отец же подошёл к самой дверце.

— Черенки нарежу, как лист опадёт, и привезу, — сказал он мне на прощание. — А ты Настину яблоню до весны сбереги. Будет на что прививать.

За Тверской заставой, уже на Петербургской дороге, мы миновали Петровский путевой дворец, где цари отдыхают с дороги перед въездом в Москву, а я всё смотрел в заднее окошко, пока московские колокольни не скрылись за пылью.

Двенадцать дней мы тянулись по шестьдесят вёрст, с ночлегами, как я и обещал тётушкам. Это была та самая дорога, по которой барон гнал ко мне пять дней, и теперь я разглядел её как следует. Бревенчатые настилы под песком гнили, колёса вязли в колеях, и всякую сотню вёрст я думал о раненых, которых везут здесь на голых досках.

Барон командовал обозом и бранил смотрителей на всех станциях подряд, начиная с Чёрной Грязи. Лошадей нам давали быстро, лицо у него всю дорогу было красное и живое, а я лишь следил, чтобы брань его не переходила меру.

В Торжке барону попался тот самый кузнец, которого он с неделю назад разнёс за лопнувшую ось, и мастер, узнав его, перекрестился. Барон заставил его приладить к мужицкой телеге две жерди и сетку по моему чертежу, положил на сетку мешок с песком и гонял телегу по колдобинам, пока мешок не перестал прыгать.

Верёвку он, к моему удивлению, взял пеньковую, как советовал отец, и всю дорогу делал вид, что придумал это сам. Мужики у кузни смеялись, а барон ходил вокруг телеги и гордо задирал нос.

На каждом ночлеге я слушал тётушек трубкой, как обещал, и всякий вечер часы старшей тикали на столе у её постели. В Валдае я написал Гаазу первое письмо и вложил в него Настину копию. За Новгородом нас застал Успенский пост, тётушки перешли на грибы да на постные щи, а младшая по вечерам читала Насте вслух через новое стекло молитвы, которые знала наизусть лет шестьдесят.