Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 31 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— А венчать будем здесь. У нас, в Спасском.

Баронесса прижала ладонь к губам.

— Тётушка, да ведь Пётр Кузьмич…

— Что Пётр Кузьмич? — Старшая слышала теперь всё и пользовалась этим вовсю. — Тебя мы за Петра Кузьмича из этого дома отдавали, в нашей церкви. В воскресенье после Ильина дня и обвенчаем. До Ильина у нас покос, мужики в поле, а после него, покуда рожь не поспела, и батюшку позовём, и пир устроим.

— Через неделю? — спросил я.

— Через неделю, батюшка. — Старшая глядела мне прямо в глаза. — Мне семьдесят девятый год пошёл. До осени я, может, и не дотяну. И в Петербург мы с Липой не ездоки. Хочу своими глазами видеть, как Настасью отсюда под венец поведут. — Она помолчала и прибавила шёпотом. — И своими ушами.

Все в спальне повернулись ко мне, и младшая со своим лорнетом, и Настя.

Слово барону я дал сам, в его петербургском кабинете. Венчаться я обещал после Успенского поста, в доме, где на полу нет стружки, а отцовское письмо с благословением до барона ещё и дойти не успело. Воскресенье после Ильина дня приходилось на двадцать первое июля, и до него оставалось восемь дней.

Кому мне теперь отказать? Барону, которому я дал слово, или старухе, которая впервые за три года услышала, как у неё в доме тикают часы?

Молчать дальше было нельзя. Старшая глядела на меня снизу вверх, младшая держала лорнет у самых глаз. Баронесса комкала платок, а Настя стояла у кресла с зеркальцем в руке и ждала моего ответа, кажется, больше всех.

— Никому я отказывать не стану, сударыня, — сказал я. — Ни вам, ни барону.

— Это как же? — Евпраксия Ильинична по старой привычке приложила ладонь к уху, хотя слышала теперь лучше нас всех.

— Сговор будет здесь, у вас, в воскресенье после Ильина дня. С батюшкой и с пиром, как вы хотите. А венчать нас станут в Петербурге, после Успенского поста, как я обещал Петру Кузьмичу. И вас обеих я туда довезу сам.

Младшая уронила лорнет, и он закачался у неё на цепочке.

— Довезёте? Нас? Праша, ты слышишь?

— Слышу! — Старшая выпрямилась в кресле. — Мы с Липой пятьдесят лет из Спасского никуда не ездим, разве к Казанской в Москву. Мне семьдесят девятый год, батюшка мой. Растрясёт меня ваш Петербург по дороге, и повезёте вы назад покойницу.

Спорить с ней словами я не стал. Слуховую трубку я с войны ношу в кармане сюртука, и, поворчав, старшая позволила приложить её к спине поверх кофты. Сердце у неё билось ровно и не частило. Внизу лёгких, где у сердечных стариков к вечеру начинает хлюпать, я услышал чистое дыхание. Потом я попросил её пройти до окна и обратно. Шла она тяжело, переваливаясь, однако дышала ровно, и отёка на щиколотках над башмаками я не нашёл.

— Сердце у вас хорошее, сударыня, — пояснил я. — Лёгкие чистые, ноги сухие, а едите вы за двоих, это я видел сам. До Петербурга я вас довезу. Поедем по шестьдесят вёрст в день, с ночлегами, в покойной карете, и на каждом ночлеге я стану вас слушать.

— Хорошее, — повторила младшая и впервые за всё утро опустила лорнет. — Слышишь, Праша? Немец тебе про сердце ни разу не сказывал.

— А жить нам там где? — Олимпиада Ильинична снова подняла лорнет. — У Дарьи на Литейной Пётр Кузьмич от нас по углам прятаться станет. Поглядим лучше, как вы сами хозяйничаете.

— У меня, сударыня. В моём доме на Кирочной, у самой Литейной.