Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 93 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Когда я подбежал, двое мужиков уже взяли его под мышки, третий ухватил под колени, и все трое примеривались поднять его рывком, в охапку, чтобы нести под навес.

— Не трогать! — крикнул я. — Положите, где лежал!

Крикнул я, видно, так, что они разом разжали руки и отступили, а один перекрестился. Упавший охнул и остался лежать на спине, серый лицом, с мокрым от пота лбом.

— Как звать? — спросил я, опускаясь рядом на колени.

— Архип, барин.

— Головой ударился, Архип?

— Не… Задом сел. Спину ломит, вот тут, поперёк.

Он попробовал поднять руку, показать, и я прижал её к земле.

— Лежи. Руками тоже не маши. Ноги чуешь?

— Чую.

— Пальцами пошевели. Теперь стопами. Толкни мне в ладонь, сперва левой, потом правой.

Пальцами он шевелил, и в ладонь мне толкнул обеими ногами, хоть и слабо, морщась. Тогда я вынул из галстука булавку и кольнул его в голень, потом в стопу, сперва слева, потом справа.

— Колется, — пожаловался Архип.

— Везде одинаково?

— Одинаково, барин.

Пятки я ощупал, и обе оказались целы. Живот под ладонью был мягкий. Потом я подсунул руку ему под спину, не приподнимая его, и повёл пальцами вверх по хребту, от крестца, позвонок за позвонком. На уровне нижних рёбер один позвонок выпирал бугром, и когда я до него дотронулся, Архип вскрикнул так, что вся артель подалась назад.

Хребты были моим ремеслом наравне с черепами, и что у Архипа со спиной, я понял сразу. В моём веке это зовут взрывным переломом. Человек падает на ноги, вся тяжесть тела бьёт снизу в хребет, и позвонок лопается, как орех под каблуком, а осколки его задней стенки нередко уходят в канал, где идёт спинной мозг.

Покуда человек лежит прямо, они стоят смирно. А согнут его, и осколок войдёт в мозг. Там, у себя, я поглядел бы на снимки, уложил бы Архипа на стол и поставил бы ему четыре винта в соседние позвонки. Здесь снимков не было, и лечить его приходилось, как худший случай. Голову в этом веке я уже вскрывал, зимой, у Шамшева, и трепан тогда у меня был. Для хребта у меня не нашлось бы ничего, да и не требовалось. Ноги его чуяли и двигались, и сберечь их значило не дать ему согнуться, пока кость не срастётся.

Сквозь артель ко мне протолкался десятник, рослый ярославец с бородой, седой от известковой пыли.

— Ваше благородие, дозвольте, мы его в артельную снесём, — попросил он. — Отлежится до вечера, авось встанет. Нам к обеду ряд класть, подрядчик с меня голову снимет.

— Я лекарь Салтыков, из Мариинской, — сказал я. — В артельную вы его не донесёте. У него хребет треснул. Покуда он лежит прямо, осколок стоит смирно. Согнёте его, осколок сядет на становую жилу, и ноги у него отнимутся навсегда. Будет лежать пластом до самой смерти и ходить под себя. Кормить его станет артель?

Десятник открыл рот и закрыл. Вокруг меня зашептались, и кто-то из задних сказал громко, на всю толпу.

— Митрич, это ж тот самый! Который мастеру голову сверлил!

Митрич поглядел на меня, потом на Архипа и стянул шапку.

— Сказывай, барин, чего делать.

— Дверь, — велел я. — Снимите с петель дверь, самую ровную, какая есть. И три кушака.

Будь при мне мои носилки, я не взял бы и их, потому что парусина под спиной провисает гамаком. Дверь притащили от подрядчиковой конторки, дубовую и тяжёлую. Весной на таком же дверном полотне при мне выносили из-под балки Трофима.