Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 81 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— И никому ни слова. Барону тоже.

— Барону в особенности, — согласился стряпчий. — Пётр Кузьмич к вечеру сам выберет вам дом. И выберет не тот.

* * *

Сожалений Вышеславцева я барону передавать не стал. Такие вещи здесь присылают бумагой, и она пришла в пятницу, писанная чужой, писарской рукой за подписью Софьи Павловны. Сговор в ней, по болезни Льва Никаноровича, отменялся вовсе, с сожалениями и с поклоном Дарье Гавриловне.

Барон гремел за обедом с четверть часа, и я ему не мешал. Потом он бросил салфетку и объявил, что так он и знал, что жених, который бумаг боится, ему не жених, и что спугнул их он сам, по-хозяйски. Дарья Гавриловна вздохнула и села писать тётушкам во второй раз. А Настя за весь обед не сказала ни слова и съела два куска пирога, чего с ней не случалось с самой Пасхи.

В воскресенье выдалось первое настоящее тепло, и барон повёз в Летний сад всё семейство, а с ним и меня.

Липы оделись там в первую клейкую листву, и от Невы сквозь решётку тянуло свежестью. Готье шёл впереди с Митей и Николенькой и вёл с ними учёный разговор о мраморных богах, из которого мальчики вынесли главным образом то, что богам не шьют штанов. Барон ступал медленно, как я велел, с остановками, опираясь то на трость, то на мою руку, и у третьей скамьи объявил привал.

— Считай, Михайло. Для диспозиции.

Пульс я считал ему прямо на скамье, по часам, и соседи наши, старичок в пудреных буклях и дама с моськой на коленях, замолчали и стали слушать.

— Шестьдесят восемь, Пётр Кузьмич.

— Над красной?

— Да.

Барон повернулся к старичку и сообщил ему, что линия у него держится выше рубежа, капли в доме стоят под караулом, который несёт родная дочь. Старичок кивал с большим уважением и ничего не понимал. Дама с моськой спросила меня, не считаю ли я пульс собакам.

Настя пошла со мной вдоль Лебяжьей канавки, на виду у всей аллеи. Готье с мальчиками держался в десяти шагах, а барон со своей скамьи видел нас обоих.

— Дело кончено? — спросила она, глядя на воду.

— Нет ещё. Но стало короче.

— Вы были у них в понедельник.

— Был. Лечил не я. Я стоял у окна и говорил, куда смотреть.

Она помолчала, и носок её туфли прочертил по песку дорожки короткую черту.

— Папенька всем рассказывает, что это он их спугнул.

— Пусть рассказывает. Бумаги он спросил сам, при гостях, и это правда.

— А вы?

— А я сидел рядом.

Уголок рта у неё дрогнул, как тогда на лестнице, и больше она ни о чём меня не спрашивала.

Назад ехали по Литейной, и у Кирочной я повернул голову.

Дом вдовы Гофман, про который я слышал в среду, узнать было нетрудно, на воротах у него белел билет о продаже. Стоял он вторым от угла, в пять окон по улице, с белыми тягами под карнизом. Одно окно во втором этаже было отворено, и на подоконнике проветривалась подушка.

— Вы на что так глядите? — спросила Настя.

— На окна, Настасья Петровна.

Она посмотрела туда же, ничего особенного не увидела и пожала плечами. А я смотрел, покуда угол не заслонил от меня дом.

Перед сном я накапал барону его капли, и точку против шестидесяти шести он поставил на карте сам, а потом сам же проверил, не подвинул ли я её.

Записка ждала меня на столе. Принёс её служитель из Мариинской, покуда мы гуляли.

«Соль бросил. Наливку бросил. Голова болит по-прежнему. Что дальше? К.»