Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 74 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Барон отложил хлеб, а я встал и вышел в переднюю.

Ладомирский стоял у самой двери в том же сюртуке, что и вчера, и я сразу увидел, что сюртук этот он с вечера не снимал. Под глазами у него легла синева, и щёки темнели вчерашней щетиной. Маски на нём не было никакой, ни робкой, ни холодной.

— Господин Салтыков. — Голос у него сел. — Дядюшка велел отдать вам. В собственные руки.

Он протянул мне сложенный лист, запечатанный наспех, и оттиск на сургуче вышел кривой.

— Что с ним?

— С ночи худо. Лекарь был, пустил кровь, стало хуже. Он велел звать вас. Только вас.

Я сломал сургуч.

На листе стояло одно слово, выведенное крупно и неровно, рукой, которая с трудом держала перо.

«Наперстянка».

Недавно этой травой едва не убили барона Бутурлина. По приказу человека, который нынче прислал мне это слово.

Да как это возможно? Не мог же он сам себя отравить.

Либо это ловушка, либо…

Либо и моих друзей, и моих врагов травит кто-то другой.

Лист я сложил вдвое и сунул за обшлаг. Ладомирский проводил его глазами.

Лечить человека, по чьему слову травили барона, я не собирался. Но и дать ему умереть от наперстянки не мог, и дело тут было не в одной клятве, которую я давал в другом веке. Умри он сейчас, всё, что он построил, досталось бы вот этому молодому человеку в несвежем сюртуке, и об этом мне ещё в пятницу сказал Тарусов.

Записку он писал с расчётом. Начну я лечить его своими руками, и ежели к ночи он помрёт, завтра весь город скажет, что Салтыков уморил дядю соперника. Откажу, и скажут, что лекарь Салтыков бросил умирать тайного советника, который звал его. Выход из такой западни, впрочем, знает всякий лекарь этого века, и зовётся он консилиумом.

— Поеду я к вашему дяде, — сказал я. — Только не один, Кирилл Андреевич. Со мною поедет Ефрем Данилыч Кологривов, старейший из лекарей Мариинской. Лечить станет он, я буду советовать.

— Дядюшка звал именно вас.

— Дядюшка звал того, кто знает эту траву. Я её знаю и буду при нём в комнате. Щупать же его станут другие руки, и лист консилиума подпишут трое. Иначе не поеду.

Ладомирский помолчал ровно столько, сколько нужно умному человеку, чтобы понять, что торговаться бесполезно.

— Карета у крыльца, — сказал он.

За трубкой я поднялся к себе через ступеньку, а на обратном пути встретил на лестнице Настю и отдал ей склянку с бароновыми каплями. Она взяла её обеими руками, глянула мне за плечо, в переднюю, где ждал Ладомирский, и ничего не спросила.

Кологривова мы взяли в Мариинской прямо с обхода. Слушал он меня в коридоре, держа в руке банку с пиявками, и лицо его вытягивалось с каждым моим словом.

— Консилиум, — повторил он. — У тайного советника. Сударь, меня за всю жизнь ни разу не звали на консилиум к тайному советнику. Позвали, извольте видеть, с обхода и натощак.

— Пиявок не берите.

— Это ещё отчего? — хмыкнул он.

— На месте увидите.

Банку он сунул Плетнёву, нахлобучил шляпу и пошёл к карете раньше меня, ворча, что на старости лет его возят по консилиумам, как чудотворную икону по дворам.

Ладомирский сел против нас и всю дорогу глядел в окно, а я глядел на него.

В воскресенье я, устами барона, попросил у его дяди опекунские книги, которых тот показать не мог, потому что в них сидели как минимум фальшивые векселя Тарусова на сорок тысяч. Тем же вечером я разоблачил в Мариинской их человека, подосланного к Тарусову с мышьяком, а купца увёз за Рогатку. Ночью у Вышеславцева сделалось худо с сердцем, а утром он прислал мне слово, от которого около года назад едва не умер барон Бутурлин.