Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 33 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

У нас нет приёмного отделения.

Есть приёмная комната. Чулан с лавками при входе, куда в приёмный день набивается семьдесят человек, и где бабы с младенцами стоят вперемешку с мужиками в тулупах, и где всякий дышит на всякого.

Больного осматривают там, а после ведут в палату. И всё.

В моём времени система работала иначе.

Человек, поступающий в больницу, не попадает в палату сразу. Он попадает в отдельное место, работающее как сортировочный двор.

Там его разбирают и решают, кто он. Тяжёлый, которого надо нести немедля, или тот, кто подождёт до утра.

Там его осматривают, моют, переодевают в больничное, а своё отдают в жарку.

Там заразного отделяют от чистого прежде, чем он пройдёт дальше по коридору. И только после этого человек идёт в палату, и идёт он в ту, которая ему нужна.

Всё это существует ради одной простой вещи, и я её знал наизусть. Больница опаснее улицы. Собрав в одних стенах две сотни больных, вы получаете место, где всякая зараза, принесённая с улицы, за неделю обойдёт всех. И приёмное отделение есть плотина, которая эту заразу останавливает на входе.

Я стоял в коридоре с фонарём и думал о том, что мою ригу под Пултуском я устроил вернее, чем устроена эта больница.

Там у меня было три двери и рябой фельдшер с листом. А тут чулан с лавками.

— Михаил Михайлович, — сказал я. — Мне нужно с вами говорить. Не нынче: сейчас мы оба не годимся. Завтра.

— О крыле?

— О том, чего у нас нет.

* * *

Трофим дожил до утра, и к полудню я осторожно выдохнул.

Мочи за ночь вышло мало, и была она тёмная, почти бурая, и это было в точности то, чего я боялся. Зато к утру её стало больше, и цвет пошёл светлее, и значит, почки его работали.

Жгуты я распускал шесть раз, с рассвета до вечера, по пальцу, выжидая между разами по часу. Дважды при этом он бледнел и покрывался потом, и оба раза я затягивал обратно.

К вечеру второго дня ноги у него порозовели ниже колен, а на левой пошли волдыри, и я понял, что эту голень мы, может статься, и не сохраним.

Но человек был жив.

Домой на Литейную я приехал на третий день, впервые за трое суток, и был никакой.

Павел встретил меня в передней.

Он ходил уже с палкой, бодро, перенося вес на левую, а правую только приставляя, и по дому при мне передвигался сам, никого не прося, чем чрезвычайно гордился.

— Ну и вид у тебя, — сказал он вместо приветствия. — Садись, я тебе газеты читать стану.

— Павел, я трое суток не спал.

— Вот и садись. Спать тебе всё равно не дадут, Дарья Гавриловна сейчас обед велит подавать. А я тебе расскажу, что в мире делается, покуда ты там людей из-под балок таскаешь.

Спорить с ним было бесполезно, и я сел.

Он разложил на коленях «Ведомости», надел очки, которые завёл этой зимой и которых при мне стеснялся, и начал.

— Первое и главное. Государь выехал к армии.

— Когда?

— Шестнадцатого числа. — Павел постучал пальцем по листу. — Через Ригу и Митаву. Весь город неделю только об этом и говорил, а ты, я гляжу, и не заметил.

Я и вправду не заметил.

То есть слышал краем уха, как в больнице толковали, что государь уехал, и пропустил мимо, потому что в те дни у меня были ртуть, пузыри и пожарная часть.

— Это хорошо или худо? — спросил я.

— Смотря для кого. — Павел снял очки. — Для солдата хорошо. Когда государь при армии, солдат дерётся веселее — это я тебе как капитан говорю. А для генералов худо, потому что при государе всякий генерал думает вдвое: как бить француза и как при этом не осрамиться перед Его Величеством. В прошлую кампанию из этого вышел Аустерлиц.